Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Квартира была пуста. Ирина с вечера ушла в людскую и до утра не вернулась бы, и сейчас девушка была в квартире одна с гостем, что будоражило ее воображение.

— Где тут у вас чайник? — спросил Тургенев, оглядывая кухню.

— Не беспокойтесь. Вы — гость, позвольте мне за вами поухаживать.

Она взяла чайник с плиты, наклонилась за водой — и почувствовала, как платье, узкое под грудью, туго обтянуло ее снизу, обозначив все, что у нее находится под ним и чего там нет. Вырез качнулся вперед и вниз. Она выпрямилась медленно, будто не зная, что делает, и поставила чайник на огонь.

Иван Сергеевич отвернулся к полке с посудой. Слишком быстро отвернулся.

— У вас тут чашек на целый полк, — сказал он.

— Две. Остальное — запас, — ответила Арина.

Дальше он не отворачивался. Она доставала чашки сверху, поднимаясь на носки и вытягиваясь всем телом, и слышала, как у него за спиной переменилось дыхание. Потом она наклонилась над столом, ставя кружки, и от того, как далеко она наклонилась, вырез ушел вперед и вниз особенно отчетливо, и она знала это, и держала так дольше, чем нужно было для простой расстановки посуды.

Тургенев смотрел. Не нагло, не как у ресторанного столика смотрели на нее офицеры. Он смотрел так, как смотрят на то, от чего отвести глаза уже не выходит, и в этом взгляде было не только желание, но и досада человека, который очень хорошо понимает, что делается с ним и зачем с ним это делают. Он даже оперся ладонью о стол, а вторую руку сунул в карман сюртука. Но Арина успела заметить, что он так пытается скрыть охватившее его волнение.

Она поставила последнюю чашку и обернулась к нему с самым невинным лицом, на какое была способна.

— А вы в Париже, Иван Сергеевич, тоже пьете чай? — спросила она. — Или там все кофе?

— В Париже, — сказал он, — я пью все, что подадут, и чаще всего не то, что надо.

Голос у него сел на полтона.

Чай вышел крепкий и без сахара: сахарница оказалась пуста, и Арина, полезши в буфет, ничего там не нашла, кроме засохшего сухаря.

— Прошу прощения, не уследила, — сказала она. — Придется пить так.

— Мне и так хорошо, — сказал Тургенев и сел к столу, а она села напротив, поставив локти на столешницу и положив подбородок на руки, так что он опять не знал, куда смотреть, и потому смотрел в чашку.

Разговор пошел про его героев.

— Я все про Лизу хотела спросить, — сказала Арина. — Она ушла в монастырь. Зачем? Она ведь могла выйти за него. Или хотя бы остаться и жить, как все живут.

— Она не могла, — ответил он. — Она была из тех, кто не торгуется.

— А он?

— А он торговался, — сказал Тургенев, и в голосе его не было ни насмешки над героем, ни жалости к нему. — Лаврецкий — человек хороший, добрый и честный, каких много, и вся его беда в том, что он ждет, чтобы ему открыли дверь. Дверей ему не открыли, и он ушел в свой сад, до конца дней разговаривать не с людьми, а с самим собой.

— А Рудин? — не отставала Арина. — Про него еще хуже пишут. Он наговорил ей всякого, а потом на крыльце, когда она его ждала, сказал, что надо покориться судьбе. Какая же это судьба? Это просто он испугался.

— Испугался, — согласился Тургенев спокойно. — А ей было двадцать лет, и она вышла к нему в старом платье, готовая к чему угодно. Вот вам весь наш роман: женщина решается, а мужчина объясняет ей, почему этого делать не следует. Я, кажется, всю жизнь пишу одну и ту же книгу и всякий раз не довожу ее до конца, потому что у меня самого не выходит иначе.

Арина слушала, как он это говорит — тихо, без паузы, будто признавался не ей, а себе — и в ней что-то поднималось, щекотное и злое.

— Так вот, — сказала она вдруг. — А ежели бы героиня взяла и не стала ждать, покуда ее герой решится? Ежели бы она сама его выбрала и сама бы все сделала? Тогда бы как?

— Тогда это была бы другая книга, — сказал он. — И написал бы ее не я.

— А не хотите сыграть?

Он поднял глаза.

— Что вы предлагаете?

— Сценку, — сказала Арина, вставая и увлекая его за собой в зал. — Из всякой вашей книги. И попробуем поменять что-нибудь и посмотреть — как оно выйдет? Вы — герой, а я — героиня. Скажите мне те слова, с которыми герой не решается, а я вам отвечу за нее.

В зале было темно, лампа осталась на кухне, и потому горело только то, что доходило от окна: синие сумерки, снег на стекле, дальний свет фонаря со двора. Арина стала у стены, как ставила бы себя на сцене.

Тургенев сперва отказывался, потом засмеялся, потом вошел в роль — и это оказалось проще, чем он думал: он говорил ей те самые слова, которые не решались сказать его герои, потому что говорил их почти вслух самому себе уже много лет. Говорил негромко, глядя в пол, и голос у него дрогнул.

Арина слушала, а потом сделала то, чего от нее не требовала никакая роль: шагнула вперед, еще шаг, взяла его за обе руки, запрокинула голову и упала ему на грудь — молча, лицом в плисовую отворотку его сюртука.

Он замер. Потом ладони его легли ей на спину, тяжело и жадно, и сразу стало слышно, как у него бьется сердце — быстро, громко.

— Арина Борисовна, — сказал он через силу. — Я вас предупреждал.

— Ничего вы не предупреждали, — ответила она в отворотку. — Вы объясняли. Это разное.

Он наклонил голову и поцеловал ее — сначала коротко, в висок, будто последний раз пробуя, можно ли; потом в уголок губ; а в третий раз уже не коротко.

Больше она ничего не говорила. Она повела его через темную комнату за руку — так же уверенно, как вела через кухню. У дверей спальни он