День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

Они тоже. Лариса и Валя.

— Бабене! — отвечаю я.

Потом показываю жестом на сумку, в которой виднеется блокнотик и ручка.

— Кажется, он просит ручку, — сообщает Валя.

Я киваю головой и улыбаюсь:

— Ес. Пен.

Она достаёт блокнот и протягивает мне.

Я пишу на свободном листке «12−00». И показываю на место, где стоят девчонки.

— Волк, — помогаю себе пальцами.

— Гулять? Встретимся здесь в двенадцать?

Я радостно киваю головой:

— Твелф о клок!

— Что думаешь? — спрашивает Валя Ларису.

Они отходят чуть в сторону. Сомнение и скепсис на лицах ещё есть, но уже смешанные с любопытством.

— Да в принципе можно, времени навалом, так-то он ничего, и сигареты у него фирменные…

Они оборачиваются ко мне.

— Окей! В двенадцать, здесь.

Лариса тоже тычет указательными пальцами в тротуарную плитку.

Прекрасно. Так и думал.

Я киваю, всё ещё с тем же «иностранным» акцентом произношу:

— Ариведерчи, синьорине.

— Чао-какао! — отвечают смеющиеся девчонки.

* * *

К двенадцати часам дня я уже переодет, переобут. На мне чистая рубашка, тёмные брюки, лёгкий пиджак.

Шикарные итальянские туфли.

В руках — два небольших, но аккуратных букета и подарки. Каждой по пакету с конфетками и шампанским.

За спиной стоит чёрная «Волга» с тихо работающим двигателем.

Я опираюсь на крыло и жду.

Девицы появляются почти одновременно со мной. Мне больше нравится та, что с короткой стрижкой, в лёгком платье — Валентина, вторая — Лариса в джинсах и блузке.

Обе чуть смущённые, но я вижу, как у них загораются глаза, когда они узнают меня.

Валя начинает подпрыгивать на месте и по-детски хлопать в ладошки.

Я улыбаюсь, молча протягиваю каждой по букету и пакету.

Они благодарят, потом осторожно заглядывают внутрь. Нетерпеливая Лариса достаёт конфеты и шампанское, в восторге разглядывает всё это.

— Валька! Настоящее итальянское шампанское! Нам не поверят, если кому расскажем.

Я продолжаю улыбаться и наблюдать за ними.

Валя тычет Ларису локтем в бок:

— Ты не очень-то и показывай свою радость, а то он подумает, что мы никогда шампанского не пили и в глаза не видели.

Потом они переводят взгляд на машину, глаза их округляются при виде двадцатьчетвёрки.

Открываю заднюю дверь и жестом приглашаю садиться.

Они переглядываются ещё раз, потом садятся.

После сажусь за руль.

— Ну что, синьор? — спрашивает первая, глядя на цветы, — готов узнать, что такое советские женщины?

Я медленно трогаюсь, оборачиваюсь и говорю уже без акцента:

— Готов, синьорины! И сегодня я вас приглашаю на праздник жизни!

Описать, какой визг поднялся, что с ними происходило, я не могу, они начали смеяться, прикрывая рты и стукая меня по плечам с обеих сторон.

— Сволочь, гад! А мы подумали, что ты настоящий иностранец!

— Простите меня, девчонки, я и вправду в некотором смысле иностранец.

— Ты что, дипломат? — спрашивает Валя.

Я молча улыбаюсь, ожидая версии Ларисы.

— Мне кажется, что он вообще какой-то разведчик, — предполагает Лариса, — Ну-ка признавайся, откуда у тебя импортное шампанское, конфеты, такие классные шмотки и эта машина?

«Волга» неспешно катится по Комсомольскому, сворачиваем на Садовое кольцо.

— Тебя, кстати, по-нашему как зовут, а то Алекс да Алекс? — интересуется Валя.

— По-нашему — Лёха.

Они почти в унисон отвечают, что им приятно. Я по очереди пожимаю каждому руку, кожа у них холодная, но очень нежная.

Движение не слишком плотное — машин почти нет, июль, многие в отпусках, к тому же это СССР, собственного автотранспорта у населения мало.

Примерно у каждой десятой семьи по машине.

Радиоприёмник шипит, выдаёт «Комарово», и Лариса с заднего сиденья тут же подхватывает:

— «На недельку до второго я уеду в Комарово-о…»

Валя сидит рядом, на переднем, и я краем глаза поглядываю на её ножки, немного выглядывающие из платьица.

Замечаю, как она старательно делает вид, что не пялится на приборную панель, на хромированные кольца, на руль, спидометр, на бардачок с замочком, — но не может удержаться, глаза так и бегают.

Машина для неё — как космический корабль. Она вцепилась в подлокотник двери, будто боится, что её высадят на ближайшем повороте.

Проезжаем Крымский мост.

— Ты из Москвы? — спрашивает Валя, и я ловлю её быстрый, любопытный, чуть настороженный взгляд.

— Сложный вопрос, — отвечаю.

— Как это — сложный?

— Ну, я тут живу. Но не всегда.

Она фыркает:

— Понятно. У всех так. Я из Калинина, а живу в Реутове, тоже не всегда, иногда в Москве с Ларкой зависаем.

Лариса поправляет сзади:

— Валь, это не одно и то же. Ты родилась в Калинине, там и жила, пока не переехала. А в Реутове мы в общаге фабрики «Большевик» живём.

— Ларис, не умничай, — Валя оборачивается, — а то нас высадят.

— Мне кажется, что наш водитель не такой бессердечный, — смеётся Лариса. — Хоть и ужасный врун, притворяющийся иностранцем, он пожалеет нас.

Я улыбаюсь.

— А что за общага в Реутове? Студентки?

— Неа, работницы фабрики «Большевик», мы швеи, трикотаж выпускаем.

— А почему Реутов, если не секрет?

— А у нас там мамина подруга тётя Гала на фабрике начальник цеха, — объясняет Лариса, — если повезёт, может, когда-нибудь получим в Реутове с Валькой по квартире.

— Если очень повезёт, — многозначительно добавляет Валя.

— Это почему ещё если повезёт?

— Известно почему, — Лариса подаётся вперёд, просовывает голову между нами. — Потому что очередь. Квартиры не каждому дают. Тётя Галя сама сказала: встать — встанете, а вот когда дойдёт — вопрос.

— И сколько ждать?

— Тётя Галя говорит, лет десять, — Лариса пожимает плечами. — А может, и все пятнадцать. Зависит от того, как фабрика отстроится.

— Отстроится?

— Ну, дома построит, — Валя объясняет терпеливо, как ребёнку. — Фабрика «Большевик» строит жильё для своих. Если построит быстро — очередь двинется. Если медленно — сиди и жди. Тётя Галя говорит, в позапрошлом году сдали два дома, а в прошлом — ни одного. То есть два года очередь вообще не двигалась.

— Два года? — переспрашиваю.

— Ну да. Люди стоят, стоят, а домов нет. Завод обещает, обещает — и всё. То цемента нет, то подрядчик сорвался, то план перевыполнили, короче, у нас как всегда.

— Это