Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Как это в чужом? — с деланным изумлением спросил Раскольников.

— Можете отправить меня в психушку, но и там я буду утверждать, что родился в тысяча девятьсот сорок пятом, в последнем году большой войны с Германией, и прожил целую жизнь в мире, где люди высадились на Луне и готовятся сделать это на Марсе. В мое время существует оружие, способное уничтожить всю цивилизацию в считанные часы, и можно не только слышать, но и видеть, что происходит на другом конце планеты, не покидая собственной квартиры. И это далеко не все отличия моего времени от вашего. Как я здесь оказался, не знаю, но молчать и притворяться, что все в порядке, не могу, иначе я и впрямь сойду с ума.

— Да, батенька, — протянул редактор, — вы фантаст почище Уэллса. Жаль, что «Московский литератор» не печатает фантастики...

— Но это еще не все, — с холодным бешенством продолжал писатель, пропуская издевательское замечание Раскольникова мимо ушей, — я не просто вдруг провалился в прошлое, что можно было бы хоть как-то попытаться объяснить, я превратился в героя собственного неоконченного романа! Помните, при первой нашей встрече я сказал, что сам придумал историю вашей дьявольской чернильницы? Так вот, я придумал не только ее, но и вас, уважаемый Рудольф Романович, и ваш журнал, и ваш город, который похож на реальную Москву двадцатых годов не более, чем вы похожи на героя Федора Михайловича Достоевского.

Выдохнув, Сферага уставился на редактора, совершенно невозмутимо жующего бутерброд с семгой.

— Браво, Иван Вольдемарович, — отозвался Раскольников, прожевав. — Ваше воображение, в отличие от вашего самообладания, делает вам честь. Но позвольте вам возразить. То, что вы приписываете себе, невозможно по ряду причин. Приводить все я не считаю нужным, достаточно того, что даже величайшим из писателей не удавалось материализовать свои видения, и слава создателю, что не удавалось. Представьте себе этот кошмар, когда среди обычных граждан стали бы появляться разные там Чичиковы и Свидригайловы, они бы такого натворили, что ни в каком романе не опишешь. И потом, если уж вы утверждаете, что выдумали меня, то ответьте на простенький вопросик: кто я такой?

— Черт вас знает! — воскликнул в сердцах Сферага.

— Вот именно, Иван Вольдемарович, вот именно, — с грустной улыбкой сказал редактор и добавил: — Поэтому не мучьте себя неразрешимыми вопросами. Сейчас Ада Натановна принесет договор, вы его подпишете, получите аванс — и живите в свое удовольствие. Правда, не могу обещать вам, что у вас будет возможность слышать, а паче того, видеть, что происходит сейчас на другом конце планеты, но обычный кинематограф к вашим услугам. Кстати сказать, Ада Натановна обожает Юлию Солнцеву, а сегодня как раз премьера в бывшем электротеатре Хонжонкова. Яша Протазанов демонстрирует свою «Аэлиту». Жгучая фильма, рекомендую. Вы убедитесь, что в наше время люди тоже летают на Марс. Хе-хе-хе...

Стукнула дверь. Вошла таинственная обожательница актрисы Солнцевой. На сгибе ее правого локтя лежала толстая машинописная копия «Черного света», а в левой она держала листочки с договором. Раскольников вскочил, забрал у своей молчаливой секретарши бумаги и, игриво подмигивая Сфераге, сказал:

— Ада Натановна, наш уважаемый автор хочет пригласить вас в кинематограф, только слегка робеет. Не правда ли, Иван Вольдемарович?

«Вот дьявол», — с запоздалым прозрением подумал писатель, тая, как воск, под ослепительным солнцем Адиной улыбки.

1

К концу рабочего дня, как обычно показавшегося Меркулову невероятно долгим, заведующий отделом объявлений дал ему новое задание. Страшно было даже помыслить о том, что придется тащиться в Сокольники, в неведомое учреждение, сильно рискуя не поспеть до закрытия, вместо того чтобы сидеть у редакционного камелька и вяло переговариваться с барышней-машинисткой. А еще лучше вернуться в свою комнату-пенал и, дождавшись пока утихнет проклятая квартира, зажечь лампочку над столом и писать. Но старичок заведующий, бывший театральный критик, в таких случаях проявлял твердость. Судя по ухваткам, он был жестоким критиком, и вполне возможно, что не одна юная артистическая душа выплакала глаза над его язвительными, но холодными статьями. Впрочем, Меркулову заведующий скорее нравился. Не своей беспощадностью, разумеется, но огромной эрудицией и дореволюционным обхождением. Павел Иванович неизменно был на «вы» со всеми сотрудниками, включая уборщицу и хамоватого паренька, исправлявшего обязанности дворника, истопника, курьера и еще множество других, возникающих по мере надобности. Манеры, вот что больше всего сердило Меркулова в молодых сотрудниках «Промышленных известий», вернее, полное отсутствие у них каких-либо манер. Будучи от природы нелюдимым, он страдал от фамильярности. Похожие на ломовых извозчиков или бурлаков ражие репортеры, юркие газетные метранпажи и прочая мелочь вовсе не замечали этой его болезненной неприкасаемости, считая своим товарищеским долгом походя хлопнуть долговязого сборщика объявлений по плечу, а то и послать его за пивом.

Вот уже второй месяц со времени своего приезда в красную Москву бывший петроградский студент-философ служил в газете. Служба эта была не сложной, но изнурительной. Нужно было ходить по учреждениям и собирать объявления, статистику, другую различную информацию, которой обычно набивали газетный подвал. Худо было то, что встречали Меркулова в этих учреждениях почти всегда одинаково. Недоумение — самое мягкое чувство, которое совслужащие испытывали при виде рослого молодого человека в старой синей шинели, очках и разбитых сапожищах, место которым на свалке, имевшего к тому же привычку как-то по-волчьи, затравленно озираться. «Какие еще объявления, — шипели они, — какая статистика, вы что, не видите, что у нас творится?» Творилось у них действительно черт знает что, но сборщика это совершенно не интересовало. Получив отказ, он равнодушно шел по следующему адресу.

Раздосадованный поздним поручением, Меркулов в шестом часу покинул здание-улей, где среди бесконечных перепутанных коридоров с комнатами-сотами затерялось и помещение «Промышленных известий». К собственному счастью, он успел вскочить на подножку уходящего в Сокольники трамвая и, протиснувшись внутрь, повис в неопределенном положении, стоя только на одной ноге. Трамвай, страшно заваливаясь на поворотах, полз по обледенелым улицам, и неровное это движение укачивало. Приобретя за последние два года привычку спать стоя, Меркулов немедленно задремал.

Здесь, в Москве, он почти всегда видел во сне родные края и золотой покой мирного времени. Не в силах совладать с этими оживающими в снах воспоминаниями, недавно он начал писать роман. Трудно было невероятно. В самом деле, как привязать к бумаге летучие, как пух, мгновения былого