Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
— Британское правительство, — говорил Пиквик, — весьма заинтересовано в расширении культурных контактов с вашей великой страной. Но, к сожалению, английского издателя не интересуют книги, написанные в официальном... гм... стиле, он требует сочинения, авторы которых смотрят на советскую действительность более широко. Скандальные подробности отношений в верхних эшелонах коммунистической власти, криминальная среда, жизнь богемы — вот что, по мнению наших издателей, можно продать западному читателю. Правда, все эти темы уже практически исчерпаны вашей эмигрантской литературой, однако, я надеюсь, что вы, мистер Сферага, будучи известным у себя на родине и официально признанным беллетристом, сумеете внести свежую струю...
Слушая англичанина и закусывая вялыми дольками лимона дешевый азербайджанский коньяк, Сферага вычитывал в словах иностранца подтекст с ловкостью дешифровальщика, принимающего радиограмму разведчика, засевшего в логове врага.
«Знаю, чего ты хочешь, — напряженно думал он, кивая и сдержанно улыбаясь, когда собеседник острил, — тебе нужно, чтобы секретарь Московского отделения Союза советских писателей и лауреат Государственной премии на весь Запад осрамил свою страну. Тебе нужен скандал, первые полосы «Таймс» с портретом идиота, распиливающего сук, на котором сидит уже столько лет. И ты знаешь, что таковой найдется, и этот идиот — я».
— Если это не нарушает ваших творческих принципов, мистер Сферага, не объясните ли мне в двух словах, о чем идет речь в вашем новом романе? Поймите меня правильно, я буду должен заранее ознакомить с вашим проектом нескольких лондонских издателей, чтобы положить на специально открываемый в таких случаях счет полагающийся вам аванс.
Сферага коротко пересказал Пиквику содержание своего недописанного романа.
— Я думаю, это будет восхитительная вещь, в традициях великой русской сатиры, — холодно воодушевился Злой гений. — Если у вас нет принципиальных возражений, мистер Сферага, я хотел бы предварительно ознакомиться с несколькими главами, чтобы иметь более ясное представление о вашей книге.
«Дай тебе палец, — подумал Сферага, у которого от просьбы англичанина противно засосало под ложечкой, — ты руку по локоть откусишь».
— Разумеется, господин Пиквик, — сказал он вслух, — я дам вам эти главы, с условием, что вы не станете печатать их отдельно.
— Слово джентльмена, — твердо заявил иностранец.
Все это Сферага припомнил, когда рассеянно осматривал комнатушку, напоминающую вагонное купе или ученический пенал, и которая вся была как на ладони. Лежащие на столе книги оказались его старыми знакомыми, хотя такие издания он видел только в Ленинке. Сверху лежал «Фауст» на языке оригинала (издан в городе Ляйпциге в 1863 году). Под ним однотомник Пушкина (типография Сойкина, 1900), а ниже два тома Брокгауза и Ефрона.
Из носильных вещей Сферага обнаружил довольно-таки хороший, хотя и невыносимо старомодный, костюм-тройку, несколько скромных темных галстуков, пару черных туфель с желтыми полированными носами и серое, под цвет костюму, пальто. На вешалке у двери висели шляпа и ореховая трость с серебряным набалдашником. В кармане пальто оказались: смятый носовой платок, позолоченный пустой портсигар и записка. Развернув ее, он прочел: «Будьте осторожны с РРР». Подписи не было.
3
Вернувшись к столу, Сферага вновь принялся рассматривать волшебную чернильницу. И очень скоро обнаружил, что она и впрямь обладает необычными свойствами. Во-первых, хотя никаких чернил под позолоченной крышечкой не было и в помине, когда он наудачу ткнул в нее найденную среди всякого хлама на столе деревянную ручку, то на кончике стального перышка повисла густо-фиолетовая капля. Во-вторых, стоило лишь посмотреть сквозь ее грани на просвет, как в голове начинали звучать вкрадчивые голоса. нашептывающие что-то соблазнительное, а перед мысленным взором проноситься туманные картины. А в третьих, рука литератора, в точном соответствии со словами классика, начинала проситься к перу, а перо к бумаге, то есть, натурально, удержать их было нельзя. Сфераге казалось даже, что чернильные строчки уже в готовом виде вытягиваются из Соломонова сосудика и сами ложатся на бумагу, да так, что не вырубишь топором и не выжжешь огнем. Словом, в считанные часы им были сделаны в чужой рукописи такие радикальные поправки, что от прежнего «Черного света» почти ничего не осталось.
Закончив эту работу, Сферага с вновь ожившим страхом вспомнил, где он находится.
— Господи, Боже мой, — заныл он, хотя никогда в Бога не верил, — как же я здесь очутился? Неужто проклятый Пиквик опоил меня чем-то и мне все это мерещится?
Конечно, на вопрос, заданный в пустоту, ответа не последовало. Убедиться в реальности происходящего можно было только одним способом — попытаться обнаружить в окружающей действительности нечто такое, что точно не могло быть ему известно. Натянув костюм, плащ и ужасные желтоносые башмаки, сняв с вешалки чужую шляпу, взявши трость, обернув в газету рукопись, Сферага осторожно приотворил дверь. За ней был грязный, заставленный поломанной мебелью и сундуками, обитыми железными полосами, коридор с другими дверями. Одна из них открылась, и наружу высунулась неопрятная женская голова, с торчащими космами и злым, сморщенным лицом.
— Скажите, господин-товарищ, гроза уже кончилась? — осведомилась голова визгливым голоском.
— Не обратил внимания, — пробормотал Сферага, пряча глаза. — Посмотрите сами.
— Как же я посмотрю, милок, — печально вздохнула баба, выдвигаясь в коридор целиком, — ежели моя камора без окон?
— Простите, я не знал, — испуганно сказал писатель, чувствуя себя вором, застигнутым в ограбленном им жилище.
— Как же не знали-с? — запричитала баба, преграждая ему путь. — Сами живут непрописанные в чужой комнате с окном, лекричество по ночам жгут, с палкой ходють, как при старом режиме, водят женщин...
Сферага в ужасе, не дожидаясь окончания тирады, отпихнул от себя старуху и боком выскочил из квартиры.
«Варвара, — думал он со страхом, спускаясь по пыльной лестнице, — собственной персоной. Выходит, я все-таки сумасшедший и брежу, но где же доктора, почему они не выведут меня из галлюцинаций?»
Улица встретила его фырканьем автомобилей, трамвайными звонками, шорохом ног заполнявшей тротуар толпы и блеском умытого грозой солнца. Солнце это кривлялось в лужах, когда майский ветерок рябил их черные на свежем асфальте зеркала, дробилось в изломах форточек, открытых озонированному воздуху, стреляло глазками хорошеньких женщин, которые с улыбками поглядывали на растерянного, прилично одетого гражданина, ставшего столбом посредине мостовой. Ни улица, ни эти женщины,