Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Костович закивал, а я промолчал. Я знал и без нее, что шум — половина всей будущей работы: в этом стуке, в этом лязге и хлопке нет ничего неодолимого, глушители в будущем ставят повсеместно. Но без него и впрямь моя самобеглая карета останется кунсткамерой, которую показывают во дворе, а не экипажем, что выезжает из ворот.

Потом княгиня взяла из рук Костовича тетрадь и перелистала ее. Смотрела быстро, не вникая в столбцы цифр — только в самые крупные пометки, которые инженер для верности подчеркнул дважды.

— Сколько часов проработала? — спросила она.

— Восемнадцать без остановки, — ответил Костович. — Больше не стали, а то бы на этот шум все окрестные городовые сбежались узнавать — что это так громыхает в глубокой ночи. Но может она и больше, как я разумею.

— А сколько тратит?

— Вот здесь записано, ваше высочество. Около штофа* в час тратит.

* — штоф — единица измерения жидкости в середине 19 века, равна 1/10 части ведра, или около 1,23 литра

— Штоф в час, — повторила она. — Немало, но по деньгам пустое. А это что за слова у вас тут подчеркнуты? — она ткнула пальцем в запись.

— Охлаждение, — ответил Костович. — Ежели долго работать, цилиндр греется, и его надобно остужать, а то и встанет, и испортится.

— Значит, будет греться, — повторила она за инженером, и в ее голосе была не тревога, а отметка. — Что ж, стало быть, к ней еще что-то приспособить придется, чтобы этого не допускать. Но то уж ваше дело. Я в машинах не разумею, я разумею в том, какое дело дойдет до конца, а какое нет. Ваше, полагаю, дойдет. Я про нее покупателям скажу.

Она закрыла тетрадь и отдала ее инженеру, потом обернулась к мастеровому и велела:

— Заглушите. И ждите меня тут — я к вам вернусь, да не одна. Без меня никого в сарай не пускать, и машину с этого места не трогать.

Стук прекратился разом, как обрезанный, и в сарае стало внезапно так тихо, что сделалось слышно, как во дворе перекликаются лакеи. Костович принялся вытирать руки тряпкой, мастеровые переглядывались.

— Идемте, Роман Сергеевич, — сказала мне Елена Павловна, поворачиваясь к воротам. — Мне еще надо успеть собраться к своим гостям. А вам — быть при мне, когда я кому-нибудь из них скажу, что во дворе у меня стоит диковина, каких не видали.

К семи дворец стал наполняться гостями. Я стоял в углу зала, где Елена Павловна принимала гостей, и смотрел, как внутрь одна за другой, входят фигуры в шубах и мундирах. Генерал-адъютант с женой, сенатор, чье фото я видел на страницах газет, несколько дам в бархате, двое молодых людей, приехавших, судя по всему, только затем, чтобы завести новые знакомства, да себя показать. Лакеи снимали с них шубы, зал наполнялся гулом, теплом дыхания десятков людей и чужими духами.

Настя с Александрой приехали в половине восьмого. Лакей подошел ко мне и доложил тихо об их прибытии, как понимаю — по их просьбе.

За общей толпой их было не видно и мне пришлось подойти ближе ко входу, чтобы заметить обеих девушек. Настя стояла у зеркала в своем темно-синем платье, немного бледная от волнения, с прямой спиной, и теребила перчатку; Александра, в темном платье, с гладко причесанными волосами, была рядом и держалась так спокойно, будто приезжала сюда каждый четверг. Увидев меня, Настя шагнула навстречу и тут же, спохватившись, погасила улыбку — здесь улыбаться мне так, как она умела дома, было нельзя.

— Как доехали? — спросил я, беря ее под руку.

— Хорошо, — ответила она и добавила одними губами: — Вроде и была уже здесь, а все одно — страшно.

— Ничего, — сказал я. — Елена Павловна на меня не сердится и не в обиде, а потому и тебе переживать не о чем. Держитесь рядом со мной и не бойтесь никого. Тут половина этих людей сама боится, что их заметят не с той стороны.

Как и положено, мы прошли к хозяйке салона, и мои дамы поприветствовали Великую княгиню, после чего уже можно было немного расслабиться.

Когда мы покидали место около Ее Высочества, я заметил следующего гостя, вполне мне знакомого.

Отто фон Бисмарк прибыл в штатском, прошел к Елене Павловне спокойным шагом уверенного в себе человека. Я тоже удостоился его внимания и, как мне показалось, не мимолетного. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем смотрят на незнакомого и неинтересного человека. А когда он отдал дань уважения хозяйке вечера, то первым делом направился в нашу сторону. Помня, как меня подставили англичане, я напрягся. Мало ли чего хочет от меня прусский посланник? Мне еще за знакомство с персом «прилетело по шапке» от императора. Как бы и здесь не втравили меня в историю. Но отступать было некуда, а Бисмарк уже добрался до нас.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич. Анастасия Петровна, — учтиво повернулся он к моей невесте. — У вас не найдется немного времени?

27 января 1860 года

Петербург. Михайловский дворец

Признаться, сначала я слегка опешил. Да, с Бисмарком мы уже имели знакомство, но шапочное. А тут — неприкрытый интерес с его стороны меня насторожил. Вспомнилась ситуация с англичанами и я невольно провел параллель. Но не отказывать же ему, да еще на глазах у окружающих? Повода для этого он мне не давал. Поэтому взяв себя в руки, я спокойно кивнул:

— Разумеется, найдется. Анастасия, Александра, я ненадолго, — повернулся я к своим дамам.

Заодно и Бисмарку дал понять, что затягивать разговор с ним я не намерен.

Мило улыбнувшись прусскому посланнику и попросив меня надолго не забирать, девушки пошли искать себе компанию. Мы же отошли сначала к окну, а затем Отто Карлович, сославшись, что здесь шумно, предложил дойти до курительной комнаты. Пока никакого подвоха я не видел и отказываться не стал.

В комнате, куда мы пришли, стояло два кресла, столик с графином, коробкой табака и пепельницей. На отдельной тумбочке горела одна лампа под зеленым абажуром. Лакей, увидев нас, немедленно исчез.

Бисмарк сел первым, подавая мне пример, и указал мне на второе кресло. С минуту он молчал, разглядывая меня — не