Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

— Я читал рескрипт вашего императора. И вашу работу — те отрывки, что разошлись в журналах и газетах. Скажу вам прямо, господин Винокуров: меня это заинтересовало. Не только как политика — как человека, у которого дома есть земля.

Он откинулся в кресле, и я впервые заметил, что он не так стар, как кажется по портретам: тяжесть ему давал не возраст, а порода.

— В Пруссии мы это уже проходили. Лет сорок с небольшим назад освободили крестьян, и сделали это не в одной провинции, а сразу по всему государству. Все говорили тогда о свободе, о достоинстве, о том, что человек не может быть вещью, — он помолчал, и в углах его рта обозначилось что-то вроде кривой усмешки. — А потом мы получили точку социального напряжения. Мужика, как вы называете крестьян, отпустили, а землю заставили выкупать под большие проценты. Как итог, люди получили свободу без поля, а наши юнкеры были недовольны, что у них забрали землю, за которую крестьяне платить не в силах. Много копий тогда было сломано на полях словесных баталий, а деревня наша раскололась надвое: наверху — крупные хозяйства и те, кто к ним прирос, внизу — те, у кого ничего нет, кроме рук. Часть выкупилась, но очень малая, из потомственных крестьян, а другая, большая, часть обнищала так, что до сих пор должны остались.

Разговор стал принимать очень интересный оборот. Фактически мне рассказывали провалившийся вариант отмены крепостного права, и не по учебнику, а от человека, который все видел своими глазами.

— И что они стали делать? — спросил я.

— Подались в города, — Бисмарк поставил ладонь ребром на столешницу, словно мысленно рассекая две части людей. — Тысячами. Голодные, без ремесла, без крова; они шли в Берлин, в Бреслау, в Кельн, стояли у фабричных ворот, работали за медяк, спали в подвалах и умирали от тифа в двадцать пять лет. У наших ткачей это потом вышло в бунт, стрельбу и кровь. Свобода, сударь, вещь дорогая: за нее платят либо землей, либо жизнью.

Я слушал и не перебивал. Примерно то же самое ждало бы и нас, если бы была принята та версия реформы, что случилась в моей прошлой жизни.

— И потому мне любопытно, — продолжал Бисмарк. — У нас была не одна провинция, а вся страна, и мы получили то, что получили. У вас будет одна губерния, а государь и общество смотрят на нее как на опыт, который потом, может статься, повторят по всей России. Мне интересно, как вы дошли до своей идеи и что из этого выйдет. В рескрипте сказано: автор предлагает свободу в рассрочку, с долгом и артелями. Больше о вашем деле не сказано нигде — а мне всегда казалось, что в подробностях и прячется вся суть. Не расскажете ли вы мне о них — о том, чего в бумагах нет?

Моя настороженность по мере рассказа Отто Карловича постепенно прошла. Наоборот, мне стало интересно обменяться мнением с этим человеком, узнать, что он скажет о моей реформе, когда узнает всю ее суть и детали. А потому я согласился.

— Расскажу, — сказал я. — Только, по вашим словам, вы и сами знаете о деревне не понаслышке, так что не обессудьте, если иное вам покажется знакомым.

— Не обессудьте и вы, если я стану спрашивать подробнее, — ответил он благодушно. — Прошу, начинайте.

И я, сначала кратко, а по мере уточняющих вопросов Бисмарка, все более подробно стал рассказывать про свою реформу. Говорил я то, что можно было говорить вслух где угодно: крестьянина не отпускают на волю нищим и не оставляют помещику в собственность вместе с землей. Подворье с домом и наделом переходит семье, без выкупа и без оброка, по наследству. Это Бисмарка удивило, но судя по его мимике — приятно. Долг за выкуп не платит ни казна, ни мужик разом: его растягивают, и гасится он работой, а работают крестьяне не поодиночке, а артелями по роду промысла и хозяйства. Управляет артелью тот же помещик, что прежде был господином — за долю от дохода, а не за власть: не справится, артель выходит из его подчинения, и он получает от нее лишь определенное жалованье, покуда долг не выкуплен. Освободившиеся руки идут на мельницы, лесопилки, на железные дороги, на фабрики — за плату, идущую в счет того же долга. И главное, чего мне не могли простить в газетах: мужик вправе из артели уйти, даже с невыплаченным долгом; тогда его переводят в другое место, где он его дорабатывает.

— То есть, свобода у крестьянина получается реальная, а не мнимая, — сделал вывод мужчина, услышав последнюю деталь. — И дома он не лишается. Но и ваши помещики без дохода не остаются, а вы их желаете перевести в… буржуазию, только на ваш, русский лад? — удивился Бисмарк.

— Получается так, — согласился я. — Загвоздка в том, что популисты обещали крестьянам землю за «просто так». И вот из-за этого могут возникнуть проблемы, когда мужики услышат про «долг». Но я верю, что проблема эта разрешима. Мужик долг понимает: он его кругом видит, у купца, у соседа, у себя самого. И пусть землю он не получит, но и голодным не останется. А главное — получив свободу, он не уйдет в «пустоту». Плавный постепенный переход позволит и ценить свою свободу, и получить навыки нового ремесла, и поменяет отношения между помещиками и крестьянами. Не сразу в один миг, благодаря чему все сумеют адаптироваться.

Бисмарк слушал меня, прикрыв глаза, и по лицу его нельзя было понять, одобряет он или запоминает.

— А хлеб? — спросил он вдруг. — Раз крестьяне будут сеять его в артелях, то он принадлежит помещику? Не станут ли ваши землевладельцы спекулировать на этом?

— Пока окрестные крестьяне не выкупили свою норму по твердой цене, назначенной государством, помещик не вывозит зерно на сторону. Норма на едока идет по себестоимости, что сверх — по рыночной. Государство здесь выступает как поручитель и надзиратель. Оно же решает все споры.

— Поручитель и надзиратель, — повторил он задумчиво и, как мне показалось, одобрительно. — Значит, государству вы даете новое ремесло, а не новый расход.