Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова

— На сто процентов уверена, ба.

— А что писать-то?

— Я отправила тебе два письма, — протараторила я, боясь не уложиться во время. — Там все есть. С фотографиями. Поищешь, найдешь текст. Вот его переписываешь слово в слово и рассылаешь. Только мне скажешь, что получила письма, хорошо? Чтобы я не переживала.

Я кратко продиктовала ей содержание письма, думаю, она сообразит, как и что написать.

— Аленушка, я все поняла, сделаю, сейчас как раз конверты куплю, пока на почте.

— Бабуль, никаких имен, тебе б не знать.

В трубке запищало уведомление, что деньги заканчиваются.

— Все, бабуль. Люблю тебя! Сейчас прервется. Позвони, как сделаешь, уже можно на домашний. Целую…

Звонок прервался. Успела. Надеюсь, бабушка все поняла правильно.

Сейчас я поняла, как хорошо, что я звонила не с домашнего телефона. Такую информацию передавать небезопасно, ну, по крайней мере в будущем, да и сейчас тоже. Вопросы национальной безопасности меня не интересовали.

Нежелание идти домой уже стало обыденностью. Но деваться некуда — Таня у бабушки, а больше податься не к кому. Я немного посидела на лавочке у подъезда, наблюдая за проворными воробьями, которые толпой отвоевывали у голубя корку хлеба. Нет ничего хуже неопределенности — все что могла, я уже сделала, остается только ждать.

Надо поговорить с Мариной, разузнать детали. Самое интересное, что этого момента я не помню, странно, событие яркое, мимо меня точно не прошло бы. Хотя в прошлой жизни я и к бабушке не ездила. В памяти всплывает только таинственное исчезновение Дена и страдания Марины. Но это точно было не летом.

Из-за угла дома показалась знакомая фигура — папа! Значит, он все-таки не ночевал дома.

Я помахала ему, он подошел и сел рядом.

— Алена, а ты чего тут? — устало поинтересовался он.

— Просто захотелось подышать, — ответила я первое, что пришло на ум. — Вся комната от Марины провонялась дымом. А ты откуда?

— Решил переночевать в машине. Просто не выдержал. — Папа смотрел в землю, перебирая ключи на брелке.

— Папа, ответь мне, как взрослой, я пойму. Разве тебе никогда не хотелось уйти? Все бросить и уехать?

Папа резко взглянул на меня с диким ужасом.

— Алена! У меня никогда не возникало таких мыслей! Потому что мы — семья! А уйти — это предать вас всех.

Я взяла его за руку и сжала ладонь. Будь я взрослая, ушла бы в первый же день, а куда деваться подростку? Денег нет, даже паспорта нет. Мать меня не бьет, чтобы писать заявление в полицию. Что же делать? Как спасти «Курск», я сообразила. Но как помочь себе и близким? Теперь, когда я знаю цену времени, терпеть что бы то ни было считаю преступлением по отношению к себе.

— Папа, предательство — это измена и ложь, — сказала я. — А то, что человек уходит оттуда, где его не ценят и где невозможно находиться — это твой выбор. Неужели ты думаешь, что лучше принести себя в жертву ради нас?

Папа испуганно смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Алена, я всю жизнь думал, что, раз я сделал выбор, то должен быть ему верен.

Я покачала головой.

— Даже если все страдают? Ты же видишь, что происходит? Со мной. С Мариной?

Папа молча чертил хворостиной на асфальте женский полупрофиль, я узнала мать.

— Я никогда не думал, что вам так… плохо. Я просто ее любил и не хотел замечать ничего вокруг.

— А сейчас? — с вызовом спросила я.

Папа взглянул на меня с какой-то невероятной тоской.

— Пойдем домой.

Мой вопрос остался без ответа. Наверно, он еще не готов. Нужно раскрывать ему глаза постепенно, чтоб свалившаяся правда не раздавила его.

Мы одновременно встали, поднялись на наш этаж, я открыла дверь, и мы вошли. Судя по тишине, все еще спали. Папа ушел в зал и прилег на диване, сразу же отрубившись. Как можно так выхолостить человека, превратить в куклу? Я видела его другим, он нормальный! Веселый, активный, шутит смешно

Я прошла на кухню и поставила чайник. Надо бы Марине сделать бутербродов и отнести, она вряд ли захочет выходить. Я нарезала сыра и колбасы, взяла пару ломтиков батона и, сложив все на тарелку, унесла в нашу комнату.

Часы на стене показывали десять двадцать. Интересно, почему они останавливаются именно на мне, а просто рядом это не работает? Опять куча вопросов, и все без ответов.

На кровати заворочалась Марина, с усилием продрала глаза и пробормотала:

— Систер, есть че-нить попить?

— Чай сделать? Или кофе? Пока мама спит. — Заботливо предложила я. — Вот бутерброды.

Марина приподнялась на локте.

— Ой, спасибо! Ты прямо моя спасительница! Вчера наш цербер мне и пожрать не дала. Испортила аппетит. Так меня выбесила, что я чуть голову ей чашкой не пробила. Вот тут бы меня точно посадили…

Она сварганила себе бутерброд и вгрызлась в него с урчанием

— Так чай или кофе? — Я поймала себя на мысли, что сейчас с умилением, как бабушка, наблюдаю за ее трапезой. Вот так, старею, не успев повзрослеть.

— Дафай кофе, пока маман шпит, — с набитым ртом проговорила сестра.

Я сварила кофе и, разлив по чашкам, забрала с собой. Воспользуюсь ситуацией, сама выпью.

К моему возвращению Марина уже все съела и психовала у зеркала, пытаясь продрать запутавшиеся кудряшки.

— Вот, — я протянула ей чашку, — сядь, попей спокойно.

Марина сжала ее в ладонях и поднесла к носу.

— М-м-м. Нового дня глоток! — Она отхлебнула и зажмурилась от удовольствия. — Прикинь, я уже подумала, что нескоро смогу его выпить.

Похоже, она готова поделиться подробностями.

— Марина, так, а что случилось-то? Как вы оказались в СИЗО?

Сестра сделала еще глоток и сморщила нос.

— Вспоминать не хочется. Это был ужас ужасный.

Я села на кровать.

— Я очень переживала, правда. Но, если не хочешь, можешь не говорить.

Марина облокотилась об подоконник и развернулась ко мне.

— Тебе расскажу. Мы с компанией решили поехать на байк-слет в Судак. Ночевать не планировали, так — пообщаться, покупаться и домой. Уже назад собирались, как одной дуре из симферопольской компании показалось, что я заигрываю с ее парнем. Она взяла бутылку, разбила «розочкой» и кинулась на меня. Ден ее оттолкнул, она упала и порезалась. За нее впряглись пацаны из