Инженер из будущего 5 - Максим Черный
В то же утро аналогичные тараны совершили пилоты Дмитрий Кокорев и Леонид Бутелин. Они шли на врага в первых вылетах, ещё не зная ни масштабов вторжения, ни собственных шансов выжить. У каждого из них был выбор: выйти из боя, сберечь машину, дождаться подмоги. Они выбрали иное. Когда кончались патроны, когда вражеские бомбардировщики уже заходили на цели, прикрываясь огнём, они направляли свои машины в лобовую. Не по приказу, а по зову того, что сильнее инстинкта самосохранения.
Максим слушал эти доклады молча. Он знал, что впереди будут сотни таких таранов. В той, другой истории, о которой он не мог никому рассказать, их будут совершать не только лётчики, но и моряки, танкисты, пехотинцы. Война ещё только начиналась, а люди уже жертвовали собой так, словно за спиной у них была не жизнь, а сама вечность.
Эти первые воздушные тараны стали не просто эпизодами первого дня. Они стали символом. Символом того, что на этот раз в этой, изменённой им реальности, армия не бежала, не рассыпалась, не сдавалась. Она сражалась. И те, кто погиб в то утро, погибли не напрасно. Их жертва дала стране то, чего не было у неё в прошлый раз: несколько часов, чтобы опомниться, поднять авиацию, вывести резервы, занять рубежи. Они купили время. Самое дорогое, что есть на войне. И Максим, глядя на карту, где всё множились красные и синие стрелы, мысленно повторил их имена, как молитву: Иванов, Кокорев, Бутелин. Он не имел права их забыть. Ни этих, ни тех, кто встанет на их место завтра.
— Товарищ генерал-лейтенант, — обратился он к Копецу, — прикажите лётчикам не увлекаться воздушными боями. Сейчас главная задача это прикрытие наземных войск и удары по танковым колоннам. Воздушные дуэли подождут.
Копец посмотрел на него, и в его взгляде впервые не было прежней враждебности. Только усталое понимание.
— Принято, Егоров. Будем работать.
ПВО тоже не подвела. Донесения докладывали, что зенитные батареи и пулемётные установки ДШК открыли огонь по вражеским самолётам. Сбитые машины падали по всему фронту. Где-то у Бреста расчёт 85-миллиметровой пушки сбил два бомбардировщика за десять минут. Где-то у Гродно зенитчики не дали немцам прицельно бомбить склады.
В Минске сирены продолжали выть до рассвета. Потом, когда первые немецкие бомбардировщики появились над городом, к сиренам добавился грохот зениток. Максим, выходивший на крыльцо, видел, как в небе рвутся снаряды, как трассирующие пули прошивают утренний сумрак. Первые бомбы упали на окраинах, там, где были ложные цели, прикрывавшие настоящие объекты.
— Город держится, — сказал Козырев, стоявший рядом.
— Да, — ответил Максим. — Пока держится.
В тот самый час, когда на западных границах решалась судьба страны, в штаб Западного особого военного округа поступила директива номер два. Она пришла из Москвы по закрытой линии связи, зашифрованная, с грифом «Особой важности», и уже сам факт её появления означал: в Кремле признали, что это не провокация, не пограничный инцидент, не локальный конфликт. Это была война. Текст директивы был сух и беспощаден, как сама реальность. Она предписывала войскам приграничных округов «обрушиться всеми силами на врага и уничтожить его в районах, где он нарушил советскую границу». Впервые за эти часы в штабе прозвучало слово «враг» официально, из уст самого наркома. Максим читал директиву, и ему казалось, что он слышит, как поворачивается маховик истории. Этот документ, рождённый в самые первые часы войны, был ещё далёк от реальности, он требовал наступать там, где уже шли тяжёлые оборонительные бои, и уничтожать там, где враг был ещё слишком силён. Но в нём было главное: не пассивное ожидание, а приказ действовать. И Павлов, получив директиву, поднял глаза от аппарата, обвёл штаб тяжёлым взглядом и произнёс то, что ждали все: «Всё, товарищи. Война. Официально». С этой минуты не осталось места ни сомнениям, ни надеждам на то, что всё обойдётся. С этой минуты каждый приказ, каждый выстрел, каждый шаг солдата становились частью большой, страшной, но уже неотвратимой войны.
В полдень по московскому времени, когда солнце уже стояло высоко и над Минском плыли дымы от первых пожаров, в эфире зазвучал голос, который ждала вся страна. Козырев включил приёмник, стоявший в углу штаба, и сквозь треск помех, сквозь гул далёких разрывов пробился тот самый, знакомый каждому с довоенных хроник голос: глуховатый, с характерной картавостью. Вячеслав Михайлович Молотов, заместитель председателя Совета Народных Комиссаров и нарком иностранных дел, выступал по радио с официальным обращением к гражданам Советского Союза. Он говорил о вероломном, беспримерном в истории нападении Германии на Советский Союз, о том, что это неслыханное вероломство совершено, несмотря на пакт о ненападении, несмотря на миролюбивую политику советского правительства. Его слова, произносимые с той особенной, тяжеловесной интонацией, от которой веяло чем-то неотвратимым, разлетались по всей стране, от Кремля до самых дальних застав, от западных границ до сибирских тылов. У репродукторов замирали люди: в заводских цехах, в колхозных правлениях, в городских коммуналках. Кто-то слушал молча, кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки. Молотов закончил своё обращение словами, которые потом облетели весь мир и навсегда врезались в память миллионов: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». В штабе стало так тихо, что было слышно, как потрескивает радиоприёмник. Максим стоял у стены, опустив голову. Он знал эти слова. Знал их наизусть из той, другой жизни. Но теперь, услышав их здесь, в первый день настоящей войны, он почувствовал, как к горлу подступает ком. Это было не просто обращение. Это была клятва. Клятва, которую он обязан был сдержать. И он сдержит её. Чего бы это ни стоило.
После полудня в штаб поступили первые потери. Они были страшными, как и любая первая кровь.
Пограничные заставы на Брестском направлении полегли почти полностью. Третья армия потеряла связь с двумя дивизиями. На стыке с Прибалтийским округом немецкие танки пытались прорваться вглубь, и только контрудар резервной бригады остановил их. Сводка говорила: сбито двадцать восемь немецких самолётов, подбито около сорока танков, уничтожено до двух полков пехоты. Но и наши потери были не малыми.
Максим читал сводку и чувствовал, как внутри всё сжимается. Это были не цифры. Это были люди. Живые люди, которые ещё вчера ели, спали, писали письма домой.
В этот момент в штаб втолкнули молодого лётчика с перевязанной головой. Он был без фуражки, комбинезон порван на плече, но