Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Шведский принц, поначалу, и впрямь, вёл себя примерно. С монахами не ругался, практически не пил и вообще почти не вылазил из отведённой ему в Моденском Николаевском монастыре пристройки. Но время шло, страхи забывались и постепенно жизнь затворника Густаву надоела. Всё чаще стали приходить в Москву жалобы от отца игумена, всё более скандальные истории о его подвигах доходили до моих ушей. И когда в августе прошлого года он, упившись до изумления, самолично поджёг служившую ему домом пристройку, едва не спалив при этом весь монастырь, моё терпение кончилось.

Всё, хватит! Я уже достаточно потаскал этот чемодан без ручки. Пришло время его таскать кому-нибудь другому.

Выбор пал на Матьяша, короля Венгрии, к тому времени уже сосредоточившему в своих руках власть в Священной Римской империи. С протестанткой Швецией будущий император не ладил, Сигизмунда, которому в прошлом проиграл борьбу на выборах за польскую корону, ненавидел. Так что Густав, являющийся «костью в горле», что шведам, что полякам, там точно придётся ко двору.

Вот только как его туда доставить? Балтийское море, контролируемое шведами и территория Речи Посполитой отпадали. Оставалась дорога через Дунайские княжества и Трансильванию. Я попросил Порохню помочь шведскому принцу добраться до берегов Дуная и, облегчённо вздохнув, благополучно о нём забыл.

Наивный…

Как я узнал уже позже, Густав, добравшись до Тырговиште, столицы Валашского княжества, на радостях загулял, начисто забыв о том, что ему нужно ехать в Вену. И благополучно прокутив всю зиму, дождался вместе с приходом весны появления турецкой армии, посадившей на престол Раду Михню.

Ну, посадили и посадили. Как уже говорилось, в эту эпоху что на валашский, что на молдавский трон, кого только не сажали. Густаву, что с того?

К несчастью для нового правителя, швед всё же проявил интерес к произошедшей в стране смене власти и решил лично поздравить нового господаря. К ещё большему несчастью, он угодил на пир, что устроил Михня в честь своего воцарения.

О том, что было дальше, точных сведений я не получил. То ли упившийся Михня, неудачно упав, свернул себе шею, то ли ему в этом деле аккуратно помогли. В общем, протрезвевшие к утру бояре оказались перед радужной перспективой встречи с разъярённым темешварским пашой, не успевшим со своим войском уйти далеко от города. В то, что Касим паша не поверит в случайную смерть турецкого ставленника, сомнений ни у кого не было. Как не было сомнений и с последующими за этим казнями.

И тут испуганные бояре вспомнили о Густаве, решив перенаправить гнев османского полководца на незадачливого принца. И уже к вечеру швед был провозглашён новым господарем Валахии.

Мда. Правду говорят, что дуракам везёт. Касим паша спешил в Трансильванию, стремясь окончательно разгромить изгнанного из Валахии Габриэля Батория и обратно в Тырговиште решил не возвращаться. Более того, не имея под рукой другого протурецкого кандидата на валашский трон, он ограничился требованием к неожиданно ставшему господарем шведу, признать над собой власть султана.

Власть султана Густав с готовностью признал, что, впрочем, не помешало ему, едва только турецкое войско убралось из страны, во всеуслышание заявить о военном союзе со мной и присоединении к походу в Крым.

Нет, ну, не сволочь ли, а?

— О ком ты так, государь?

Я оглянулся на стоящего рядом Семёнова. Мда. По-видимому, последнюю свою мысль я произнёс вслух, вот секретарь и насторожился.

— О Густаве, о ком же ещё. Послал Господь союзничка.

— А чем плохо, Фёдор Борисович? — удивился Иван. — Раз донцы нас с ханом помогать отказались, пусть валахи расстараются.

— Донцы присягу принесли и ногайские стойбища обещали вырезать. Хоть какая-то польза, — отрезал я. — А от этого прохиндея Густава, только вред один.

— Так в чём вред, если он к нам на помощь в поход выйдет? — ещё больше удивился секретарь.

Я поморщился, с трудом сдерживая острое желание послать дьяка с его любопытством куда подальше.

— У нас задача какая? — решил всё же объяснить. — Крымское ханство как можно сильнее разорить. И всё. Война с Турцией нам не нужна. Не готовы мы к ней. А султан в свою очередь не готов к войне с нами. Ему бы от Персии как-то отбиться, да грузинов на место поставить. Ещё одной армии для посылки на Север у повелителя вселенной просто нет. Поэтому, если мы не полезем к турецким городам в Крыму, разгром крымского ханства султан Ахмет может просто не заметить. А тут в Валахию из Московии приезжает непонятный шведский принц, усаживается на трон вместо внезапно умершего турецкого ставленника и тут же объявляет о военном союзе с той же Московией. Что об этом в Стамбуле подумают, как думаешь, Иван?

— О том, что ты Густава специально в Валахию послал, власть там захватить!

— Вот! Ахмед, скрепя зубами, мог бы «не заметить» уничтожение крепости на Тавани, изгнание турецкого гарнизона из крепости в Гёзлеве, разгром Крымского ханства, наконец. Но свержение поставленного им в Валахии господаря моим сторонником и его демонстративный переход на мою сторону, султан не заметить, уже не сможет. Вот и выходит, что этот шалопут нас в войну с Турцией втравил. И что обидно, никакой помощи от валахов мы не дождёмся. Его значительно раньше либо зарежут, либо шею этому идиоту свернут.

* * *

День начался, как всегда; сонно, тягуче, беспросветно. Мария по заведённой с детства привычки поднялась затемно, быстро умылась, черпая воду из стоящей в углу лохани, нехотя оделась в уродливое немецкое платье. Взял со стола плошку с плавающим в жире горящем фитилёк, поставила на подставку в красном углу, освещая единственную икону. Латинская. Впрочем, как и всё, что окружает её в заточении. Проклятые тюремщики словно задались целью истребить всё, что напоминало бы бывшей царице о Руси, отобрав то немногое, что Шуйская смогла захватить с собой. Вон даже одеваться заставляют как схизматичку. Хорошо хоть нательный крест с груди сорвать посовестились.

Ну, ничего, что латинская. Господь наш, Иисус Христос, всё видит. И на этой иконе тоже он изображён. Чай примет её молитву, не отринет.

Молилась Мария долго, исступлённо крестясь и кланяясь намалёванному на иконе младенцу. Ведь именно молитва была той отдушиной, что не давала бывшей царице окончательно погрузится в пучину отчаяния. Именно в ней она выплёскивала рвущиеся наружу страх, тоску, уныние. Именно в этот час обретала