Инженер из будущего 5 - Максим Черный

— Сделаю всё, что смогу, — пообещал Козырев. — Но это будет не быстро. Бюрократия.

— Время есть, — ответил Максим. — Но его мало. Начинай сейчас.

Козырев кивнул и вышел. Максим снова остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на заводские корпуса, на дым, поднимающийся к небу. Он думал о том, что теперь его война здесь. Не на передовой, а у станков. Не с оружием в руках, а с чертежами и приказами. Но от этого она не становилась менее важной. Потому что без тыла не будет фронта. А без фронта не будет победы.

Максим направился в цех, туда, где собирали Т-34–85. Ему нужно было увидеть всё своими глазами. Понять, как идёт работа. Оценить, что можно ускорить.

В цехе кипела жизнь. Сварочные автоматы Патона работали на полную мощность, выплёвывая готовые корпуса. Гусеницы, башни, двигатели, всё двигалось по конвейеру, как единый организм. Максим остановился у одного из стапелей, где бригада заканчивала сборку очередного танка. Он смотрел на машину, которая через несколько дней отправится на фронт, и думал о том, что каждая из этих машин это шанс. Шанс остановить врага. Шанс спасти жизни. Шанс изменить ход войны.

Рядом с ним остановился Кошкин.

— Знаешь, Егоров, — произнёс он, глядя на танк, — когда мы начинали, я не верил, что сможем делать такое количество машин в месяц. А сейчас делаем даже больше. И ты говоришь, что нужно еще больше.

— Нужно, — ответил Максим. — И будет. Мы построим новые цеха, поставим новые станки, обучим новых рабочих. Через год здесь будет настоящий промышленный гигант.

— Через год, — повторил Кошкин. — Дожить бы.

— Доживём, — твёрдо сказал Максим. — Другого выхода у нас нет.

Вечером он вернулся домой. Наталья ждала его на кухне. На столе стоял ужин, горела лампа. Дети уже спали.

— Ты устал, — сказала она, глядя на него.

— Устал, — признался он. — Но это хорошая усталость. Работа.

— Ты снова будешь пропадать на заводе?

— Буду. Но теперь я хотя бы дома. Рядом с вами.

Она подошла и обняла его.

— Я скучала.

— Я тоже.

Они постояли так несколько минут, а потом Максим сел за стол, взял ложку и начал есть. За окном темнело. Где-то вдалеке, за заводскими корпусами, дымили трубы. Жизнь продолжалась. Война продолжалась. И он продолжал работать. Потому что по-другому не умел.

Максим не мог уснуть. Он лежал на жёсткой койке в своей комнате при заводе, глядя в тёмный потолок, и слушал, как за окном гудит ночная смена. Где-то варили сталь, где-то собирали корпуса, где-то шла сварка, завод жил своей бесконечной жизнью, не останавливаясь ни на минуту. И в этом гуле было что-то успокаивающее, знакомое, родное. Но сон всё равно не шёл. Мысли возвращались к одному и тому же. Т-34–85 это хорошая машина. Надёжная, простая, технологичная. Она выиграет ещё не один бой. Но война не стоит на месте. Немцы уже подтягивают к фронту новые танки, с более толстой бронёй и более мощными орудиями. И рано или поздно «тридцатьчетвёрка» начнёт проигрывать. Он знал это из той, другой жизни. Знал, что на смену Т-34 должен прийти новый танк с торсионной подвеской, с более низким силуэтом, с усиленной бронёй, с башней обтекаемой формы. Т-54. Машина, которая в его времени стала легендой. Но здесь и сейчас её не существовало. И её нужно было создать. Не в 1946 году, как в реальной истории, а сейчас в 1941-м. Пусть в упрощённом виде, пусть с оглядкой на возможности промышленности, но создать. И первое, с чего нужно начать, это пушка. Без мощного орудия новый танк останется просто мишенью. Максим сел на койке, зажёг лампу и придвинул к себе лист бумаги. Быстро, размашисто, он начал писать. Письмо Грабину. Василию Гавриловичу, создателю лучших артиллерийских систем страны. Человеку, который умел делать пушки быстро, надёжно и без лишней бюрократии. «Уважаемый Василий Гаврилович. Прошу Вас начать работы по созданию опытного образца танковой пушки калибра 100 миллиметров для установки в башню перспективного танка. Требования: высокая начальная скорость снаряда, унитарное заряжание, возможность борьбы с тяжёлой бронетехникой противника на дистанциях до двух километров. Прошу изготовить три опытных образца в кратчайшие сроки. Чертежи и техническое задание вышлю дополнительно. С уважением, Егоров». Он перечитал написанное и кивнул сам себе. Три образца это не прихоть. Это необходимость. Грабин поймёт. Грабин всегда понимал. Максим отложил блокнот и снова лёг. Теперь он знал, что делать. Утром он отправит письмо. А потом начнёт собирать людей, чертежи, станки. Всё, что нужно для новой машины. Т-54. Танк, которого ещё нет. Но который обязательно будет.

Максим не спал всю ночь.

Он сидел в своём кабинете при заводе, при свете лампы, и перед ним лежал большой лист бумаги, на котором он уже третий час выводил одну и ту же фразу: «Техническое задание на разработку 100-мм танковой пушки для перспективного среднего танка». Буквы расплывались, он злился, зачёркивал, начинал заново. Мысли путались. Он знал, что нужно Грабину, но не знал, как это сформулировать так, чтобы не выдать лишнего. Не сказать прямо: «Я знаю будущее, сделайте мне Д-10Т». Не сказать: «Это для Т-54, который появится через пять лет». Просто это требования, цифры, сроки. Всё, что можно объяснить нуждами сегодняшнего дня.

К четырём утра он отложил перо и понял: в одиночку не справится. Нужен Кошкин. Михаил Ильич знал производство лучше него. Знал, какие станки есть, какие можно достать, что реально сделать в цехах, а что останется на бумаге. Они вместе прошли через создание Т-34–85, вместе решали, как удешевить и упростить конструкцию, не потеряв качество. Кошкин умел переводить инженерные идеи на язык производства. Без него техническое задание превратилось бы в список несбыточных желаний.

Максим оделся, вышел из кабинета и направился в первый цех. Ночная смена работала в полную силу: гудели сварочные аппараты Патона, лязгали краны, сновали рабочие. Он нашёл Кошкина у третьего стапеля, где заканчивали сборку очередного корпуса Т-34–85. Михаил Ильич был без телогрейки, в одной гимнастёрке с закатанными рукавами, и сам проверял качество шва. Увидев Максима, он выпрямился и вытер руки ветошью.

— Ты чего не спишь? — спросил он, внимательно глядя на осунувшееся лицо Максима. — На тебе лица