"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Ждал.

— Ждал, — согласилась Лида. — И курил, но окурки унёс. Я нашла две крошки табака и пепел.

Астахов обошёл закуток по кругу.

Отсюда, из-за поддонов, был виден весь железный ряд: раскладные столы, ящики с гвоздями, лоток с ключами.

И третий ряд.

Он стоял и смотрел на третий ряд минуты две.

Стол Пашки убрали ещё в марте.

Личность установили к обеду следующего дня, и установили легко.

Хвощин Аркадий Матвеевич, пятидесяти четырёх лет, торговец скобянкой, арендовал место в шестом ряду восемь лет. Проживал: улица Литейная, 22, комната в общежитии.

— Опознали двое, — доложил Шмелёв. — Соседи по ряду. Говорят: тихий, безотказный, торгует гвоздями и замками, покупателей не обвешивает, что для рынка примерно как святость.

— Родственники?

— Ни одного. — Шмелёв полистал. — Ни жены, ни детей, ни братьев. В общежитии живёт двадцать два года, комендант говорит: платит вовремя, к нему никто не ходит.

— Враги?

— Смеёшься? Он гвоздями торговал.

Астахов взял карточку.

— Кто наследует место?

— Никто. Аренда прекращается. — Шмелёв пожал плечами. — Мишань, я с утра думаю: за что человека убивают на рынке в семь утра? За кассу. Касса цела, у него в кармане шесть тысяч. За место. Место копеечное. За долг. Долгов нет, я проверил, он даже кредит не брал ни разу в жизни.

— Совсем ни разу?

— Совсем. — Шмелёв поднял голову. — И вот это как раз странно. Пятьдесят четыре года мужику. Ни кредита, ни ипотеки, ни машины, ни штрафа, ни привода. Он вообще нигде не оставил следа, кроме аренды и общежития.

Астахов долго молчал.

— Костя. Паспорт где?

— В деле. — Шмелёв достал пакет. — Обычный, старого образца, выдан в тысяча девятьсот семьдесят девятом, потом менян в две тысячи втором по возрасту.

— Кем выдан?

Шмелёв прочитал.

— Отделом внутренних дел Заозёрского района, — сказал он. — Это область, туда четыре часа ехать. Посёлок Заозёрье.

Комнату Хвощина в общежитии на Литейной осматривали в среду.

Она была маленькая, чистая и пустая так, как бывают пусты комнаты людей, которые ничего не покупают.

Койка, застеленная по-солдатски. Тумбочка. Электрочайник. На подоконнике — три стеклянные банки с гвоздями, рассортированными по размеру.

В шкафу висели двое брюк и три рубашки.

— Ни одной фотографии, — сказала Лида, проходя вдоль стены. — Миш, ты понимаешь? Пятьдесят четыре года мужику, и ни одной фотографии. Ни его, ни чужой.

— Документы?

— В тумбочке. Паспорт, полис, трудовая. — Она подняла пакет. — Трудовая начата в восемьдесят третьем. Первая запись — Заозёрская мебельная фабрика, столяр.

Астахов открыл тумбочку сам.

Под трудовой лежала жестяная коробка из-под чая.

Он открыл её.

Внутри лежали шесть медных заготовок — потемневших, со сточенным с одного края краем, точно таких же, как две, которые он с мая носил во внутреннем кармане.

Астахов очень аккуратно закрыл коробку.

— Что там? — спросила Лида.

— Мелочь, — сказал он. — Старая.

Он записал её в опись как «изделия из металла, 6 шт.» и в тот же вечер, оформив изъятие по всем правилам, поставил коробку на полку в подвале на Тополиной, рядом с дедовой жестянкой, и стоял перед ней минут десять.

Шесть штук.

Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой, восемь лет стоял в шестом ряду и клал под порог откуп.

Что бы это ни значило, это значило одно: он знал.

— У нас три версии, — сказал Астахов Гурьеву в четверг. — Первая: конфликт на рынке, не выявлен. Вторая: случайное нападение, но ничего не взято. Третья: убийца пришёл конкретно к нему и ждал полчаса.

— Третья, — сказал Гурьев не задумываясь. — Он ждал в закутке, куда не ходят. Он знал, что Хвощин туда придёт.

— Хвощин туда ходил каждое утро, — сказал Астахов. — Курить. Соседи по ряду подтверждают: приезжает в шесть сорок, разгружает, потом уходит за поддоны на десять минут.

— Значит, за ним смотрели.

— Значит, за ним смотрели, — согласился Астахов.

Гурьев побарабанил пальцами.

— Орудие?

— Не найдено. Трёхгранное, узкое.

— Как в феврале?

Астахов посмотрел на него.

— Валерий Тимофеевич, вы читали дело по промзоне?

— Я все твои дела читаю, — сказал Гурьев. — Год до пенсии, майор, мне больше делать нечего. — Он сцепил пальцы. — Так вот, я скажу тебе вещь, которую ты не хочешь слышать. Если у меня по городу за полгода два трупа от одинакового редкого орудия, а по первому сидит человек, который признался, — то у меня либо два разных дела с совпадением, либо в феврале сел не тот.

— В феврале сел тот, — сказал Астахов. — Там билинг, признание, экспертиза и куртка с нашивкой.

— Тогда что?

— Тогда таких орудий больше одного, — сказал Астахов.

Гурьев смотрел на него.

— И сколько их?

Астахов подумал про деревянный ящик с отделениями, где лежало девять штук, и про Пашку, который в марте сказал: «мне от отца досталось семьдесят три, осталось сорок с чем-то».

— Не знаю, — сказал он. — Много.

Литвина Астахов нашёл в понедельник, во дворе дома восемнадцать по Полевой.

Дворник домётывал вдоль газона и, увидев его, поставил метлу.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич.

— Опять кто-то? — спросил Литвин без всякого выражения.

— Опять.

Они сели на ту же лавочку, где сидели в конце июня. Август кончался, тополя уже начинали сыпать, и на асфальте лежал первый жёлтый лист, который Литвин тут же машинально подгрёб ногой.

— Гордей Никитич, я приехал спросить одну вещь, и она вам покажется странной даже на фоне всего.

— Меня трудно удивить.

— Двенадцатого августа на вещевом рынке убили человека. Хвощин Аркадий Матвеевич, торговец скобянкой.

Литвин кивнул.

— Читал в «Вестнике».

— Вы бывали на этом рынке?

— Раз в месяц, — сказал Литвин. — Мне метлу вязать, черенки покупаю. И перчатки.

— У кого?

— Так у него и покупал, — сказал дворник. — У Аркадия Матвеевича. Он в шестом ряду стоял.

Астахов помолчал.

— И от него тянуло?

Литвин посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Никогда.

— Он был убит. Вы такого и не чуете.

— Не чую, — согласился Литвин. —