"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Шмелёв присвистнул.

— Мишань, а это же не убийство. Это... это вообще что?

— Это ожидание, — сказал Астахов. — Человеку шестьдесят восемь лет и девять лет гипертонии. Отними у него лекарство — и он умрёт сам. Не сегодня. Через месяц, через три, через полгода. Инсульт или инфаркт, и любой эксперт напишет «естественная смерть», и будет прав.

Он положил заключение на стол.

— Вот почему от него тянуло, — сказал он тихо.

— Что?

— Ничего, — сказал Астахов.

Гринько прочитал экспертизу дважды и снял очки.

— Умно, — сказал он с отвращением. — Астахов, это очень умно, и мне это очень не нравится. Знаете, сколько таких я подписал за тридцать один год?

— Не знаю.

— И я не знаю, — сказал Гринько. — Вот в чём дело. Ко мне привозят человека шестидесяти восьми лет с инсультом, у него в карте девять лет гипертонии. Я делаю вскрытие, вижу картину, пишу заключение. Я не назначаю анализ на содержание препарата в крови, потому что зачем? Он его принимал, это в карте написано.

— А если назначить?

— А если назначить, — сказал Гринько, — то через три дня после смерти в крови всё равно ничего не найдёшь достоверного, и любой адвокат мне это объяснит.

Он надел очки обратно.

— Так что радуйтесь, майор. Ваш дед жив, и это единственная причина, по которой у вас есть дело. Был бы мёртв — у вас была бы бумага с моей подписью и ничего больше.

Астахов кивнул.

— Аркадий Львович. Мне нужна ещё одна вещь.

— Ну?

— Кожемяко Раиса Павловна и Дремов Анатолий Иванович.

Гринько нахмурился.

— Это те двое?

— Те двое.

— Астахов, там всё чисто.

— Я знаю, — сказал Астахов. — Мне нужно, чтобы это было чисто не по-вашему, а по бумаге. Потому что через месяц в деле появится фамилия Литвина, и защита скажет: смотрите, он назвал троих, двое умерли, а третьего он назвал, чтобы прикрыться. И тогда я должен буду показать заключения по первым двум.

Гринько долго смотрел на него.

— Хорошо, — сказал он. — Я подниму оба и напишу вам справку. Развёрнутую, с анамнезом.

Он проводил его до двери.

— И вот что, Астахов, — сказал он. — Я в апреле сказал вам, что в девяти случаях из десяти всё скучно.

— Помню.

— Так вот, это по-прежнему правда, — сказал Гринько. — Просто в этот раз скучное оказалось на девять миллионов... на сколько там?

— На двадцать девять.

— На двадцать девять, — сказал эксперт. — Вот видите. Самое обыкновенное человеческое свинство. Никакой мистики.

Тюлина Артура Германовича взяли двадцать шестого июня, в четверг, у входа в офис на Стеклова.

Обыск дал две вещи.

В гараже, в коробке из-под электрочайника, лежали одиннадцать пустых блистеров от препарата, который Балашов принимал девять лет, — выдавленных, аккуратно, по одной ячейке.

В компьютере — история браузера за полтора года, в которой рядом с запросами про партнёрское страхование и выкуп доли стояли запросы попроще: сколько живут с гипертонией без лечения и заметно ли это на вскрытии.

Тюлин молчал сутки.

На вторые он сказал:

— Я его не трогал.

— Вы одиннадцать раз подменили ему упаковку.

— Я ему ничего не давал, — сказал Тюлин, и было видно, что он повторял это про себя много месяцев и уже поверил. — Я у него ничего не отнимал силой. Он сам покупал, сам раскладывал, сам глотал. Я просто... — Он поискал слово. — Я просто перестал ему помогать.

— Вы подменили лекарство на крахмал.

— Он мог в любой день пойти к врачу, — сказал Тюлин. — Он мог измерить давление. У него тонометр дома. Я ему, между прочим, этот тонометр и подарил.

Шмелёв, стоявший у окна, издал звук, который в протокол не пошёл.

— Артур Германович, — сказал Астахов. — Скажите мне одну вещь. Почему в апреле?

— Что в апреле?

— Первый пустой блистер вы выбросили в апреле прошлого года. Мы установили по партии. — Астахов посмотрел на него. — Договор страхования был заключён в феврале. Полтора года. Почему вы столько ждали?

Тюлин молчал.

— Я вам скажу, — сказал Астахов. — Вы ждали, потому что вам было нужно, чтобы это выглядело естественно. Не через месяц после страховки. Не после ссоры. Не после завещания. Вы отмеряли время.

— Я ничего не отмерял.

— Вы отмеряли полтора года, — сказал Астахов. — Вы очень терпеливый человек, Артур Германович. Вы, наверное, единственный подозреваемый за мою практику, который убивал так, чтобы не спешить.

Тюлин посмотрел на него исподлобья.

— Он не умер, — сказал он.

— Нет.

— Значит, ничего и не было.

Дело направили прокурору в июле: покушение на убийство, совершённое из корыстных побуждений, и покушение на мошенничество в особо крупном размере.

Ефим Ефимович Балашов проходил потерпевшим.

Первые две недели он звонил Астахову через день — не с претензиями, а просто так, поговорить, и всякий раз возвращался к одному:

— Я ж его двадцать восемь лет знаю, — говорил он. — Мы с ним в девяносто седьмом вместе ведро таскали. У него дочь родилась — я в роддом ездил.

— Ефим Ефимович.

— Да я понимаю, — говорил Балашов. — Я всё понимаю, товарищ майор. Я не понимаю только, в какой день это началось. Вот в какой день он проснулся и подумал: а пусть Ефим помрёт.

На это Астахов не отвечал, потому что за год научился не отвечать на вопросы, у которых нет ответа.

Фамилия Литвина в обвинительном заключении встречалась дважды.

Первый раз — в перечне материалов: «заявление гр. Литвина Г. Н. от 05.06, зарегистрированное в КУСП за №...».

Второй раз — в протоколе его допроса в качестве свидетеля, где было записано:

«В начале июня я обратил внимание на состояние Балашова Е. Е., проживающего по адресу ул. Кедрина, 9. Оснований, кроме личного впечатления, у меня не имелось. О своих подозрениях я сообщил в отдел полиции».

«Личное впечатление» придумал Шмелёв.

Он придумал его в пятницу вечером, за две минуты, и был этим горд неделю.

— Смотри, как красиво, — говорил он. — Ни