"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Она погибла одиннадцатого апреля прошлого года, — сказал Астахов. — В двадцать три сорок, на Северном мосту. Машина ушла в реку. Ни следов торможения, ни другого участника.

Литвин слушал, глядя перед собой.

— Мне сказали, что её убили, — сказал Астахов. — И что убил не тот, на кого я думал.

— Кто сказал?

— Тот, кто должен был бы соврать, а не стал.

Литвин кивнул, как будто это было исчерпывающее объяснение.

— Гордей Никитич, — сказал Астахов. — Вы её знали?

— Нет.

— Вы её видели?

Дворник помолчал.

— Один раз, — сказал он. — Ваша сестра — это которая на Гагаринской жила, тонкая такая, светлая, в очках?

Астахов очень медленно повернул голову.

— Она носила очки только за рулём.

— Вот я её за рулём и видел, — сказал Литвин. — Она у нас во дворе разворачивалась в апреле прошлого года. Тут проезд узкий, все путаются, она сдавала назад раз пять. Я стоял с метлой и ждал.

— Когда?

— Дней за пять до того, как вы говорите. Может, за неделю.

— И?

Литвин долго молчал.

— И ничего, — сказал он. — Вот в том и дело, товарищ майор. Я стоял в трёх шагах и смотрел на неё пять минут, и от неё не тянуло.

— Она была здорова.

— Так я же вам объяснял, — сказал Литвин. — От здоровых не тянет, если их не собираются... — он поискал слово, — если им не помогают. Тюлин Ефиму Ефимовичу помогал полтора года — и тянуло за версту. А тут человек через неделю уходит в реку, и ничего. Пусто.

— Значит, несчастный случай.

— Значит, я так и подумал, — сказал Литвин. — Я тогда прочитал в «Вестнике» и подумал: ну вот, авария, я про такое не чую, всё сходится.

Он повернулся к Астахову.

— А теперь вы мне говорите, что её убили, — сказал он. — И вот тут у меня, товарищ майор, впервые за сорок лет не сходится.

Астахов сидел не двигаясь.

— Объясните.

— Если её убили руками, ножом, машиной — я не чую, тут я слепой, — сказал Литвин. — Но вы же не про это. Вы говорите, её вели. Кто-то за неё решил, кто-то к этому шёл. Так вот: когда к человеку идут, я это слышу. Не сам конец — намерение. Оно тоже как запах. Я его сорок лет знаю.

— И от неё?

— Пусто, — сказал Литвин. — Как от стены. Как будто её вообще не было в тот день во дворе.

Он собрал совок и мешок и встал.

— Я пойду, мне ещё второй подъезд.

Астахов положил монеты обратно в пакет.

— Гордей Никитич. Последний вопрос.

— Ну.

— А от меня тянет?

Литвин остановился.

Он повернулся и посмотрел на Астахова — долго, дольше, чем смотрел за все три недели, — и лицо у него стало осторожным.

— Вы третий, — сказал он.

— Что?

— Вы третий, кого я за сорок лет не слышу совсем, — сказал Литвин. — Не «не тянет». Не тянет — это здоровый человек, это нормально, от вашего напарника не тянет, и от меня самого не тянет, я проверял. А вы — пусто. Как ваша сестра.

Астахов сидел на лавочке, и во дворе было тепло, и на соседней лавочке смеялись, и мальчишки гоняли мяч между машинами.

— А первый кто? — спросил он.

— Первый был в семьдесят восьмом, — сказал Литвин. — В Волоцке, на вокзале. Мужчина в пальто.

Он вскинул мешок на плечо.

— Двадцать лет тому назад я его опять видел, — сказал Литвин. — Тут, в Северодольске, на автобусной остановке. И он был точно такой же, товарищ майор. Ни на день не старше.

Городской вещевой рынок на Заводской закрывался в шесть, и в половине седьмого там оставались только те, кто убирал.

Уборщица Тоня нашла его в двадцать минут восьмого, за железным рядом, между пустыми поддонами и стеной склада, там, где летом растёт лебеда и куда никто не ходит.

Она не стала кричать. Она сходила к сторожу, сказала «там человек лежит», и сторож, шестидесятилетний Никодимыч, пошёл смотреть с фонарём, хотя было ещё светло.

— Ну человек, — сказал он. — Мёртвый.

— Я и говорю.

— Ты чего не позвонила?

— А я номер забыла, — сказала Тоня. — Я в шоке.

Никодимыч позвонил сам.

Астахов приехал в двадцать один десять, когда над рынком уже висел тот августовский свет, при котором тени длинные, а воздух — как тёплая вода.

— Мужчина, — сказал Гринько, поднимаясь с корточек. — На вид пятьдесят — пятьдесят пять. Смерть наступила часов десять — двенадцать назад, то есть примерно между семью и девятью утра.

— Днём? На рынке?

— Здесь? — Гринько обвёл рукой заваленный поддонами закуток. — Тут можно неделю пролежать. С той стороны склад без окон, с этой — забор.

Астахов присел.

Мужчина лежал на боку, в рабочей куртке и в кепке, которая откатилась в лебеду. Обычное лицо, обветренное, с недельной щетиной. Рядом валялась брезентовая сумка, из которой высыпались гвозди.

— Причина?

Гринько выпрямился и посмотрел на него.

— Вот теперь слушайте внимательно, — сказал он. — Проникающее ранение. Орудие узкое. Трёхгранное.

Астахов не пошевелился.

— Гранёное, узкое, длиной в ладонь, — сказал Гринько, глядя ему в лицо. — Я это уже говорил однажды. Третьего февраля, в промзоне на Литейном шоссе, над мужчиной в чужой куртке.

— Я помню.

— Я тоже помню, — сказал эксперт. — И я помню, чем то дело кончилось: орудие изъяли из машины гражданина Дороша, гражданин Дорош признался, дело ушло прокурору, орудие лежит в вещдоках.

— Лежит, — сказал Астахов.

— Я утром проверю, — сказал Гринько. — Не потому, что сомневаюсь. Потому что я аккуратный.

Он проверил. Лежало.

Лида Ковач работала у стены.

— Миш, тут интересно, — сказала она. — Смотри под ноги, не затопчи. Вот здесь он стоял. Вот здесь второй.

— Второй?

— Второй, — сказала Лида. — След неполный, кроссовок сорок третьего, подошва изношенная. И вот тут