"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Не пришёл.

— Ну и правильно, — сказал Гурьев неожиданно. — Я тут подумал за месяц и понял, что я тебе тогда соврал. Я бы не выслушал. Я бы тебя отправил к врачу, потому что мне тридцать один год до пенсии... то есть год до пенсии, а тридцать один я уже отслужил. — Он потёр глаза. — Вот такая арифметика, майор. Иди.

К Ильчукам Астахов заехал в первых числах мая, как заезжал в апреле и как собирался заезжать дальше.

Он не звонил заранее. Он просто оказывался во дворе на Крамского — раз в две недели, всегда в разное время, — и иногда поднимался, а иногда нет.

В этот раз поднялся.

Дверь открыла Ксюша.

— О, — сказала она. — Это опять вы.

— Опять я.

— Мам! Это тот из полиции!

Марина вышла из кухни, вытирая руки.

— Михаил Сергеевич.

— Я на пять минут.

— На пять минут не пущу, — сказала Марина. — Проходите, у меня пирог.

Ильчук сидел на кухне и чинил утюг: на газете лежали отвёртка, две пружины и разобранная ручка.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте.

Они посмотрели друг на друга.

— Всё нормально, — сказал Ильчук.

— Я вижу.

— В апреле было один раз плохо, — сказал он ровно, при жене, при дочери, глядя в утюг. — Двенадцатого. Я на работе накричал на молодого, сильно, при всех. Он ни при чём был.

— И?

— И я потом три дня разбирал, — сказал Ильчук. — И извинился. И теперь знаю: если я устал, мне нельзя разговаривать до утра.

Марина резала пирог и слушала это спокойно, как слушают семейный разговор, из которого понимают половину и не считают нужным понимать вторую.

— Он у нас теперь такой, — сказала она. — Всё про себя объясняет. Я говорю: Серёж, ну накричал и накричал.

— Нельзя «и накричал», — сказал Ильчук.

Астахов пил чай сорок минут.

Уходя, он в прихожей посмотрел на вешалку.

Четыре крючка. Куртка Марины на первом, дочкина на втором, ветровка на третьем.

На четвёртом, крайнем, висела авоська с прищепками.

Лёд на реке сошёл шестого мая.

Астахов узнал об этом не из новостей, а от Пал Палыча, который позвонил ему в пятницу вечером — просто так, узнать, как дела, потому что после мартовских похорон они иногда созванивались.

— Прошёл лёд-то, — сказал Пал Палыч. — Вчера последний шёл. У нас в парке от этого сразу теплее стало, знаете? Как отпустило.

— Знаю.

— Вы к нам заходите. Липа ваша принялась, между прочим. Я её поливаю.

В субботу Астахов приехал в Заречный парк.

Он не собирался. Он проснулся в шесть, полежал полчаса, встал и поехал — и уже на подъезде понял, что делает.

Роща была зелёная, майская, с той короткой яркостью, которая в средней полосе держится дней десять.

У родника было людно: реконструкцию так и не возобновили, и местные ходили за водой, как ходили тридцать лет.

Липа, посаженная в ноябре, стояла живая, в мелком светлом листе.

Астахов постоял у неё, потом пошёл по тропе к выходу и на повороте, у крайней липы, увидел человека.

Мужчина стоял спиной, разглядывая ствол. Тёмное пальто, без шапки, руки в карманах.

Астахов остановился в десяти шагах.

— Доброе утро, Михаил Сергеевич, — сказал человек, не оборачиваясь.

Он повернулся.

Ему было лет сорок. Обыкновенное лицо, обыкновенные глаза, аккуратно подстриженные волосы. Астахов посмотрел на него в упор — так, как научился за год, — и лицо не поехало, и в нём не открылось ничего.

И через десять секунд Астахов понял, в чём дело.

Он смотрел на этого человека и не мог его запомнить.

Не так, как с пересмешником, у которого лицо расплывалось на карточке. По-другому. Он смотрел прямо и видел всё чётко: нос, подбородок, воротник, — а стоило моргнуть, и приходилось собирать заново, как собирают слово из букв.

— Не старайтесь, — сказал человек. — Это не со зла и это не защита. Просто у меня давно нет лица, которое стоило бы запоминать.

— Вы приходили к моему деду.

— Приходил.

— В феврале девяносто восьмого.

— В феврале девяносто восьмого, — согласился человек. — И до этого дважды: к вашему прадеду в тридцать первом и к прапрадеду. С прапрадедом было хуже всего, он был человек резкий.

— Как вас зовут?

— Никак, — сказал человек без всякого выражения. — У меня есть должность, а имени нет уже очень давно, я его не помню, и это, поверьте, не поза.

Он показал на насечки на коре.

— Это не мы, — сказал он. — Вы девять дней искали нашу метку у дома врача и нашли. Она наша. Но врача убил старший фельдшер за триста семьдесят тысяч рублей, и вы это доказали, и это правильно.

— Тогда зачем метка?

— Метка ставится, когда видящего не стало, — сказал человек. — Не «когда мы убрали». Когда не стало. Мы ведём учёт, Михаил Сергеевич, а не бойню. У нас за прошлый год по вашему городу шестнадцать записей, из них наших три.

— Три — это три человека.

— Три — это три человека, — спокойно сказал он. — Я не буду перед вами оправдываться, это было бы неуважением к вам и ко мне.

Астахов стоял, засунув руки в карманы, и в правом кармане лежала медная заготовка, которую он носил с тридцать первого декабря.

— Вы пришли за ответом, — сказал он.

— Я пришёл поговорить, — сказал человек. — Ответ мне не нужен сегодня, у нас на этот счёт нет спешки. Я пришёл сказать вам три вещи и уйти.

— Говорите.

— Первое. Условия те же, что у Егора Кузьмича. Вы живёте, служите, ходите на работу, у вас в подвале книга — читайте на здоровье, мы никогда не требовали книгу. Вы не учите новых. Вы не собираете. Вы не идёте искать нас. За это вас нет в учёте.

— А второе?

— Второе — про вашего напарника, — сказал человек. — Он в учёте с декабря. Не как видящий — он не видит. Как посторонний, который дважды сделал официальный запрос и один