"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Кто?

Кислицын посмотрел на реку.

— В восемьдесят девятом, — сказал он. — Приходил человек в пальто. Вежливый. Сказал, что если я буду сидеть тихо и не попадаться, они меня трогать не станут: я, дескать, не тот, кого считают. Я с тех пор сижу тихо.

Астахов стоял и слушал, как ломает лёд.

— Значит, показаний не будет, — сказал он.

— Значит, не будет, — сказал Кислицын. — Мне очень жаль. Я вам сказал всё, что видел, и я скажу это ещё раз хоть сто раз, вам лично, в любое время. Только в бумаге меня нет и быть не может.

Он застегнул куртку.

— Она из-за меня погибла, — сказал он вдруг. — Я её отговорил в феврале. Напиши она тогда служебную — была бы проверка, Гладышев бы уволился по-тихому и всё. А так она полтора месяца думала и в воскресенье, видимо, ему сама позвонила. Поговорить.

— Почему вы решили, что позвонила?

— Потому что она была такая, — сказал Кислицын. — Она всегда сначала шла к человеку. Она и с покойниками разговаривала, вы не поверите: приедем на труп, а она с ним здоровается.

Показания, которых не было, оказались лучшей отправной точкой за всё дело.

Астахов не мог сослаться на свидетеля. Зато он точно знал, что искать, а это в розыске стоит дороже.

Шкаф для персонала в приёмном покое Второй городской стоял в тупике коридора, и над коридором висела камера — не больничная, а той частной конторы, которая арендовала в холле аптечный киоск и поставила своё наблюдение за витриной. Камера смотрела на киоск, а в верхний правый угол кадра попадал угол шкафа.

Запись хранилась двадцать один день.

На двадцатый день Шмелёв забрал её и просидел с ней шесть часов.

— Двадцать три ноль четыре, — сказал он, разворачивая ноутбук. — Смотри. Заходит человек в тёмной куртке. Спиной. Открывает шкаф, снимает куртку, надевает халат, куртку вешает в шкаф. Уходит из кадра.

— Лицо?

— Ни разу. — Шмелёв промотал. — И вот, ноль двадцать шесть. Возвращается. Халат снимает, куртку надевает, уходит.

— Час двадцать две минуты.

— Час двадцать две минуты, за которые можно дойти до Полевой, двадцать шесть, выпить чаю и вернуться, — сказал Шмелёв. — Мишань, я это лицо не вытяну никакими средствами. Его там нет.

— Мне не нужно лицо, — сказал Астахов. — Отмотай на то, как он вешает куртку.

Шмелёв отмотал.

— Стоп. — Астахов ткнул в экран. — Куртка.

— Куртка как куртка.

— На левом рукаве светоотражающая нашивка. — Астахов увеличил. — И она не фабричная, она пришита криво и не по центру.

Шмелёв уставился в экран.

— Ты его куртку помнишь?

— Я его куртку видел в кабинете двенадцать дней назад, — сказал Астахов. — Он в ней пришёл на допрос и повесил на спинку стула.

Обыск у Гладышева Игоря Львовича провели двадцать девятого апреля.

Куртку нашли в прихожей на вешалке. Светоотражающая нашивка на левом рукаве была пришита вручную, зелёными нитками, со смещением от центра шва на семь миллиметров, что зафиксировала экспертиза и что впоследствии стало в деле одним из ключевых доказательств.

В гараже, в ящике с инструментом, под ветошью, лежал бытовой газовый ключ. Экспертиза дала совпадение по форме и размерам повреждения.

В квартире, в шкафу, в коробке из-под обуви, нашли двести восемьдесят тысяч рублей наличными и тетрадь с записями, из которых следовало, что препараты уходили не только с третьей подстанции.

Гладышев молчал двое суток.

На третьи он сказал:

— Она мне позвонила сама.

— Когда?

— В воскресенье вечером. Часов в десять. — Он сидел, сцепив руки. — Сказала: Игорь, я хочу с тобой поговорить до того, как пойду к Инге. Приходи.

— И вы пошли.

— Я пошёл, — сказал Гладышев. — Я шёл разговаривать. Я вам это на суде скажу и это правда.

— Вы взяли с собой газовый ключ.

Он молчал долго.

— Я не собирался, — сказал он. — Я его в карман сунул, чтобы... я не знаю зачем.

— Что было в квартире?

— Мы пили чай, — сказал Гладышев. — Она мне всё выложила: даты, ампулы, свою тетрадку. Я стал объяснять, что это ошибки списания. Она сказала: Игорь, не надо, я всё поняла ещё в феврале, я полтора месяца тянула, потому что у тебя двое детей.

Он поднял голову, и лицо у него было мокрое.

— Вот это она сказала, — проговорил он. — «Потому что у тебя двое детей». А потом встала и пошла к телефону. Я думал, она звонит Инге.

— Она звонила в скорую.

— Я не знал, — сказал Гладышев. — Я думал — Инге.

Он закрыл лицо руками.

— Один раз, — сказал он глухо. — Я один раз ударил, и всё. Я сразу отбросил его. Я потом стоял и не мог понять, что делать.

— Вы вымыли ложки, — сказал Астахов.

Гладышев отнял руки от лица.

— Что?

— Вы вымыли две чайные ложки и поставили в сушилку. Чашки оставили, конфетницу оставили, а ложки вымыли.

Гладышев смотрел на него, и было видно, что он не помнит этого совсем.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное, руки сами.

Дело направили прокурору восемнадцатого мая.

Убийство, совершённое с целью скрыть другое преступление; хищение, совершённое лицом с использованием служебного положения, в крупном размере. По второму эпизоду проходили ещё двое.

В обвинительном не было ни слова о человеке, который в двадцать три пятьдесят стоял под тополем у второго подъезда и видел, как из дверей вышел мужчина в белом халате.

В деле вообще не было фельдшера Кислицына — кроме одного протокола допроса от четвёртого апреля, где он рассказывал, какой хороший врач была Оксана Аркадьевна и когда он видел её в последний раз.

Гурьев прочитал справку по делу до конца и снял очки.

— Хорошее дело, — сказал он. — Чистое. Куртка, ключ, деньги, признание. Ты как на неё вышел, на куртку?

— Отсмотрел записи.

— Двадцать один день записей с камеры аптечного киоска, — сказал Гурьев. — И там в углу кадра случайно шкаф.

— Так вышло.

Гурьев смотрел на него.

— Астахов, —