"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Апрель стоял мокрый, с реки тянуло ледяной сыростью, и в лужах на асфальте отражался свет из окон приёмного покоя.

— Аркадий Матвеевич, — сказал Астахов. — Вы никогда не заходите в приёмный покой.

— Я захожу постоянно.

— Вы не заходите туда с Ветлицкой, — сказал Астахов. — Четыре года. Ни одного раза по журналу. Вы всегда остаётесь у машины или идёте кружным путём.

Кислицын молчал.

— Она это заметила и записала, — сказал Астахов. — Одиннадцатого марта. Она вообще всё замечала, у неё была тетрадь, и она полгода думала, что сходит с ума.

— Она не сходила, — сказал Кислицын.

— Я знаю.

Фельдшер поднял голову.

Они посмотрели друг на друга, и это заняло секунды две, и за эти две секунды было сказано больше, чем за весь предыдущий разговор в кабинете.

— Ага, — сказал Кислицын очень тихо. — Вот оно что. Вы тоже.

— Я тоже.

— Тогда вы должны понимать, почему я не хожу туда с ней. — Он усмехнулся, впервые за оба разговора. — Мне нельзя работать при ней. Я работаю, когда никто не смотрит, и лучше всего — когда смотрят все сразу и никто ни на кого.

— Что вы делаете?

— Снимаю, — сказал Кислицын. — Я не лечу. Я ничего не лечу, поймите правильно, я не знахарь и не чудо. Я снимаю боль. Ненадолго. На час, на два. Кому больше — тому меньше.

— И вам это зачем?

— Я этим живу, — сказал он просто. — Как вы едите.

Астахов молчал.

— Мне двести двенадцать лет, — сказал Кислицын. — Из них сто девяносто я прожил в разных местах, где болеют: сначала при больничках, потом при госпиталях, теперь вот при скорой. Мне это удобно, а им не вредно. Я никого не выпил, майор. Я беру то, чего человеку не жалко.

— В книге про вас есть? — спросил Астахов.

— Есть, — сказал Кислицын. — Я знаю, что там написано, потому что мне это один раз читали вслух. В тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году, в Волоцке, ваш прапрадед, прежде чем решить.

— И что он решил?

— Он оставил, — сказал фельдшер. — И приписал внизу. Вы посмотрите, там должна быть приписка.

В подвал на Тополиной Астахов спустился в час ночи и нашёл нужный лист за двадцать минут, потому что теперь знал признак: не берёт чужого лица, живёт при болеющих, не стареет.

«ТИХОБОЛЬ, он же облегчитель, он же больничный жилец. Обличье: человек средних лет, всегда один и тот же, не стареет. Живёт при больнице, при богадельне, при постоялом дворе, где хворают. Признаки: возьмёт за плечо — и отпустит боль на час-другой. Сам после этого стоит у стены и молчит, пока не отойдёт. Повадка: кормится чужой болью, но берёт лишь ту, что человек и так несёт. Прибавить боли не может, и убавить надолго не может тоже. Не лжёт, не берёт денег, к деньгам равнодушен. Особо: беззащитен. Не дерётся, не бежит, спрятаться толком не умеет. Из всех, кого мы знаем, он один не боится Хранителя, а идёт к нему сам, потому что ему больше не к кому. Приговор: БЕЗВРЕДЕН.»

Ниже, другими чернилами и другим почерком, шла приписка:

«Читал ему это вслух в Волоцке. Он слушал и поправил меня в одном месте: сказал, что в богадельне жил не двенадцать лет, а четырнадцать.

Оставил.

Пишу для тех, кто будет после. Мы привыкли считать, что наше дело — решать. Половину времени наше дело — не мешать. Отличить одно от другого можно только вблизи, а вблизи страшно, поэтому большинство решает издали и потом называет это долгом.

П. Астахов, 1864».

Астахов дочитал и сидел в кресле, положив руки на подлокотники.

Потом достал телефон и написал Шмелёву: «Завтра в восемь. Есть свидетель».

Шмелёв ответил через минуту: «Наконец-то. Кто?»

Астахов посмотрел на этот вопрос и не стал отвечать.

Они встретились утром на набережной, потому что Кислицын попросил не в отделе.

Река шла: лёд ломало третью неделю, и вдоль всего берега тянулся тот особый апрельский шум — треск, шорох, вздохи, — который в Северодольске слышно за три квартала.

— Я видел, кто к ней приходил, — сказал Кислицын.

Астахов не пошевелился.

— Рассказывайте.

— Я в ту ночь остался в приёмном покое. — Фельдшер смотрел на воду. — Оксана сдала смену в одиннадцать и пошла домой пешком, тут восемьсот метров. Я через полчаса тоже пошёл — в ту сторону, я живу за её домом, я всегда так хожу.

— Во сколько?

— Я вышел двадцать три сорок. Пришёл к её подъезду примерно без десяти двенадцать.

— Зачем вы туда пришли?

Кислицын помолчал.

— Потому что я знал, что она в понедельник собирается сделать глупость, — сказал он. — И потому что я неделю себя ел за то, что отговорил её писать записку.

— Что вы видели?

— Я видел, как из подъезда вышел человек в белом халате, — сказал Кислицын. — Он шёл быстро, но не бежал. Он свернул к больнице.

— Вы его узнали?

— Узнал, — сказал Кислицын. — Это старший фельдшер нашей подстанции, Гладышев Игорь Львович. Он в тот вечер приходил в приёмный покой около одиннадцати, взял халат из шкафа для персонала — там висят халаты, любой берёт, — и вышел через второй выход.

— Вы уверены?

— Я его девятнадцать лет вижу каждую смену.

Астахов достал блокнот и не открыл его.

— Аркадий Матвеевич. Вы понимаете, что это показания?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что без них у меня версия и всё?

— Понимаю, — сказал Кислицын.

— Тогда поедем и запишем.

Фельдшер повернулся к нему.

— Мне двести двенадцать лет, майор, — сказал он. — У меня паспорт, который сделали в шестьдесят восьмом году в райцентре за бутылку, и по этому паспорту мне сейчас пятьдесят один. Я двадцать лет не менял место работы, потому что при переходе просят документы, а мои не выдержат серьёзной проверки. Если я приду к вам и дам показания, начнётся установление личности.

— И?

— И через месяц выяснится, что Кислицына Аркадия Матвеевича не существует, — сказал он. — Дальше меня либо посадят за подделку, либо вышлют неизвестно куда, либо просто снимут отпечатки и внесут в базу. Мне нельзя