Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

Редакция долго ломала голову, как начать нынешний номер. С одной стороны, сделать вид, что мы не заметили прошедшего только что 70-летнего юбилея нашего Главного редактора Бориса Натановича Стругацкого — невозможно. С другой стороны, зная категорическую нелюбовь БНС ко всякого рода юбилеям и торжественности, мы понимали, что поздравление Стругацкого в журнале Стругацкого опасно для нас.

И все же мы решились на это небольшое и приватное, почти «семейное» поздравление нашего дорогого Шефа и Мэтра, с которым нам не только приятно работать, но и почетно созначать себя причастным к Делу Классика.

Ибо Борис Стругацкий — а лучше будет сказать по привычке «братья Стругацкие», вспомнив и Аркадия Натановича — не просто Классики в общелитературном значении этого слова, а общественные деятели, превратившие литературный жанр в общественный институт постижения Правды, Добра и Зла в эпоху, когда другие способы этого постижения были затруднительны.

Перефразируя известные слова, можно сказать, что «фантаст в России больше, чем фантаст». По крайней мере так было. И то, что сегодня Борис Стругацкий пытается вернуть жанру во многом утраченные в коммерческих заморочках позиции, — это продолжение того самого Дела жизни.

Об этом свидетельствует и последний роман Мэтра, опубликованный в предыдущем номере нашего журнала, и то, с какой последовательностью и стойкостью к мнениям «фэнов» БНС отбирает для журнала именно то, что непосредственно относится к жизни, оставаясь при этом фантазией. То, что создало славу Стругацким. То, без чего литература быстро и неизбежно превращается в чтиво.

Ибо образ мыслей поколения необходим в любом государстве — и тоталитарном, и демократическом, и каком угодно. А мы как-то решили, что мыслей нам уже ни к чему, достаточно жратвы и шмоток. Борис Стругацкий напоминает нам о том, что духовность, как бы он ни относился скептически к «высоким» словам, в мире свободы выбора требует больших усилий, чем в детерминированном мире несвободы.

И в этом смысле Мэтр выступает подлинным диктатором, заменяющим любителям фантастики комсомол и партию вместе со всем ее Политбюро. Но, в отличие от диктаторов политических, он при этом любим и уважаем.

Мы поздравляем Вас, Борис Натанович! Сил, здоровья и бодрости!

Фрагмент рукописи неизвестного автора

В углу, где пышут жаром голландские изразцы, а в багряные угли золотят стеклышки очков, лежащих в раскрытой книге, сижу я, неулыбчивый и желчный поэт давно отшумевшего века. На мне засаленный шлафрок и ермолка, прикрывающая вечно зябнущую лысину, на ногах стоптанные домашние туфли. Пенковая трубка с длинным чубуком давно отставлена в сторону, но в теплом и затхлом воздухе все еще висит медвяный аромат дорогого английского кнастера. За стеною невидимые часы отбивают полночь, а немолчная вьюга постукивает ледяными пальцами в узкие византийские стекла. Мне смертельно надоели и эта книга, и огонь в негасимой печи, и бой, и постукивание вьюги, но не в моей власти что-либо переменить. По неисповедимой воле Провидения грешная моя душа заточена там, где некогда я написал свою книгу и познал горечь неудач...

...На двенадцатом ударе часов, которые тогда стояли в  гостиной моей тетки, а сейчас пребывают неведомо где, я взмолился завывающей за окном вьюге, ее бесам, несущимся в снежных вихрях. Я попросил их превратить мой позор в победу, пренебрежения читателей и критиков к моей книге - в восхищение ею, и молитва моя была услышана. Стихла вдруг московская непогода, тревожно затрещали дрова в голландке, распахнулась дверь, и некто, закутанный в серебристый мех настолько, что было невозможно разглядеть его лица, поставил на письменную доску обыкновенную с виду...

...голосом, сухим как шелест поземки, незнакомец сказал, что я найду в ней все, что мне нужно. В ответ на мой вопрос о плате снежный бес лишь визгливо расхохотался и сгинул, оставив на пороге комнаты небольшой сугроб..

...я внес в рукопись незначительные, казалось, исправления, после чего, позвав слугу, приказал ему отнести ее в «Московский телеграф»...

...Успех моего романа был ошеломляющим. Число подписчиков журнала выросло вдвое.Как-то сразу забылась та первая, изданная за счет автора, книжка. Те же самые критики, что поносили мое сочинение прежде, теперь воздавали ему хвалу. Я купался в лучах славы, у меня появились лишние деньжата; в лучших московских гостиных принимали меня как наипервейшего писателя, я даже стал подумывать о женитьбе. Лишь мысль о расплате, срок и форма которой мне были неизвестны, отравляла радость этой сытой, счастливой жизни. Но вот известия о моей книге, а следом и она сама, достигли столицы. Тамошние читатели и журналисты оказались не проницательнее московских; все, за исключением одного.Тот сам метил в первейшие пииты и , надо отдать ему должное, был много умнее прочих. Он поместил статейку в «Северной пчеле», где не оставил от моего романа камня на камне. Я плакал, читая его беспощадные и весьма справедливые замечания, а когда слезы у меня иссякли, принял решение немедленно ехать в Санкт-Петербург и требовать от своего критика сатисфакции. Весь путь до столицы, пребывание в ней, дуэль я провел как во сне...

...Надо сказать, что прежде я никогда не держал в руках дуэльного «лепажа», но в момент выстрела кто-то холодными твердыми пальцами направлял мою дрожащую руку. Умница литератор, распознавший в моем сочинении ловкую подделку, был убит, а мне удалось колдовским образом избежать ответственности и скрыться. Тогда я полагал, что бессонница, вызванная терзавшими мое сердце угрызениями совести, и есть та самая плата, но, как выяснилось, заблуждался..

...мне довелось прожить долгую, покойную, если не считать ночных кошмаров, жизнь и умереть в присутствии большого почтительного семейства и неутешной вдовы...

...Расставшись с распадающейся плотью, мой дух не воспарил