Главная тайная истина мира - Дэвид Гребер

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр. – по крайней мере, до тех пор, пока они не стали участвовать в работе колониальных конгрессов. Как правило, демократические практики сначала вырабатываются вдали от сферы влияния таких людей, и если попытаться выяснить, кто из современников отцов-основателей имел наибольший практический опыт в подобных вопросах, результаты могут оказаться поразительными. Один из ведущих современных историков европейской демократии Джон Маркофф в эссе под названием «Где и когда была изобретена демократия?» мимоходом замечает, что

Фактически типичная организация пиратских кораблей XVIII века в реконструкции таких историков, как Маркус Редикер, выглядит удивительно демократичной[51]. Капитаны не только избирались, но и действовали во многом как военные вожди индейских племен: они пользовались полнотой власти лишь на время погони или боя, а в остальное время считались рядовыми членами экипажа. На тех кораблях, капитанам которых предоставлялись общие полномочия, члены экипажа настаивали на своем праве сместить их в любой момент за трусость, жестокость или по любой другой причине. В любом случае высшая власть принадлежала общему собранию, которое, по-видимому, принимало решения даже по самым незначительным вопросам большинством поднятых рук.

Всё это перестает казаться удивительным, если учесть происхождение пиратов. Пираты, как правило, были мятежниками – моряками, которых забирали на службу, часто против воли, в портовых городах по всему Атлантическому побережью и которые поднимали мятежи против деспотичных капитанов, объявляя «войну всему миру». Зачастую они становились классическими «социальными бандитами», которые мстили капитанам, жестоко обращавшимся с экипажами, но освобождали или даже вознаграждали тех, к кому у них не было претензий. Состав экипажей обычно был разнородным. «Экипаж „Черного Сэма“ Беллами 1717 года представлял собой мешанину из всех стран, включая британцев, французов, голландцев, испанцев, шведов, коренных американцев, афроамериканцев и два десятка африканцев, освобожденных с работоргового судна»[52]. Иначе говоря, это была группа людей, часть которых, вероятно, сталкивалась с самым широким спектром институтов прямой демократии – от шведских тингов до африканских деревенских собраний и советов коренных американцев, вроде тех, из которых развилась сама Конфедерация ирокезов, – и которым внезапно пришлось создать некую импровизированную форму самоуправления в отсутствие любого рода государственного контроля. Это было идеальное межкультурное пространство для экспериментов. На самом деле, в то время в атлантическом мире едва ли можно было найти более благоприятную почву для развития новых демократических институтов.

Я обращаюсь к этому материалу по двум причинам. Одна из них очевидна. У нас нет никаких доказательств того, что демократические традиции, сложившиеся на пиратских кораблях в Атлантическом океане в начале XVIII века, оказали какое-либо прямое или косвенное влияние на формирование демократических конституций шестьдесят или семьдесят лет спустя. Иначе и быть не могло. Хотя рассказы о пиратах и их приключениях были популярны, почти как сегодня (хотя в то время они были, вероятно, немного ближе к реальности, чем современные голливудские версии), последнее, что готов был бы сделать французский, британский или колониальный джентльмен, – это признать подобное влияние. Сказанное не означает, что пиратские практики с большой вероятностью повлияли на демократические конституции. Но если бы такое влияние действительно имело место, мы бы вряд ли об этом узнали. Трудно представить, что вопрос о признании влияния тех, кого обычно называли «американскими дикарями», был бы решен иначе, чем в случае с пиратами.

Другая причина заключается в том, что общества американского фронтира, скорее всего, гораздо сильнее походили на пиратские корабли, чем мы можем себе представить. В отличие от пиратов, их жители не находились в столь плотном общении и не испытывали столь острой необходимости в постоянном сотрудничестве, но сами общества тоже были пространствами межкультурной импровизации, расположенными вне досягаемости государственного контроля. Колин Каллоуэй задокументировал теснейшие связи между обществами поселенцев и коренных жителей: поселенцы перенимали у индейцев сельскохозяйственные культуры, одежду, лекарства, обычаи и методы ведения войны; торговали с ними, часто жили бок о бок, иногда вступали в смешанные браки, но прежде всего эти контакты вызывали у лидеров колониальных общин и военных подразделений постоянный страх, что их подчиненные перенимают индейские представления о равенстве и личной свободе [53]. В то же время, когда, например, пуританский священник из Новой Англии Коттон Мазер гневно осуждал пиратов как богопротивное бедствие человечества, он также жаловался на то, что соседи-колонисты начали подражать индейским обычаям воспитания детей (например, отказавшись от телесных наказаний) и всё больше забывали принципы надлежащей дисциплины и «строгости» в управлении семьями в пользу «глупой снисходительности», типичной для индейцев, будь то в отношениях между хозяевами и слугами, мужчинами и женщинами или молодыми и стариками[54]. Это в первую очередь касалось сообществ, созданных беглыми рабами и слугами, которые «стали индейцами», находящихся вне какого-либо контроля колониальных правительств, или островных анклавов, населенных людьми, которых Лайнбо и Редикер назвали «атлантическим пролетариатом», – разношерстной публикой вроде освобожденных рабов, моряков, корабельных проституток, отступников, антиномистов и мятежников; эта группа начала складываться в портовых городах североатлантического мира еще до появления современного расизма и, по-видимому, в значительной степени была источником демократического импульса американской и других революций[55]. Но и обычные поселенцы тоже общались с индейцами, перенимая их обычаи и привычки. Ирония в том, что это и был основной тезис книги Брюса Йохансена, запустившей «дебаты о влиянии», – тезис, почти забытый в ходе шумных дискуссий вокруг Конституции: что обычные британцы и французы, поселившиеся в колониях, начали считать себя новым свободолюбивым народом – «американцами», лишь тогда, когда начали ощущать себя немного индейцами [56]. И это чувство было вдохновлено не столько романтизацией на расстоянии, как в текстах Джефферсона или Адама Смита, сколько реальным опытом жизни на фронтире, в обществах, которые, по словам Каллоуэя, фактически были «амальгамами» разных культур. Колонисты, прибывшие в Америку, оказались по сути в уникальной ситуации: сбежав от иерархии и конформизма Европы, они столкнулись с коренным населением, гораздо более приверженным принципам равенства и индивидуализма, чем они могли до того себе представить; и затем приступили к его практически полному истреблению, даже несмотря на то, что переняли многие из его обычаев, привычек и установок.

Добавлю, что в тот период Конфедерация ирокезов также представляла собой смешанное образование. Изначально это было объединение племен, заключивших своего рода договорное соглашение в качестве способа урегулирования споров и

Ознакомительная версия. Доступно 21 из 103 стр.