Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис

Вот и вышло, что меньше чем за неделю я приоделся с головы до пят, причем не утруждая себя, просто получая вещи как приятное дополнение к еде. Брам, естественно, тоже приоделся, однако хранил верность старым джинсам, которые обещал выбросить только ради неношеной пары твидовых брюк. Именно эти рабочие джинсы однажды стали причиной досадного недоразумения. Хорошенько потрудившись на очередном маленьком курорте, груженные трофеями, мы двинулись к поляне, которая, как сообщил мне Брам, находилась в полумиле к северу. Оказавшись на месте, мы обнаружили, что поляна занята: какой-то бродяга как раз сварил кофе и приготовился обедать. Брам попросил у незнакомца разрешения воспользоваться его костром, чтобы не разводить рядом второй.

Тот с видимой неохотой согласился и отошел в сторону, как бы пресекая попытки дальнейшего сближения. Пока мы собирали дрова и ходили на родник за водой, я волей-неволей отмечал полные ненависти взгляды, которые незнакомец метал на брюки моего друга и был готов услышать оскорбление, только и ждавшее повода слететь. Наконец мы кончили, и Брам приступил к «разгрузке».

По его одежде, незаметно для посторонних глаз, было расфасовано восемь или девять пакетов с едой. При виде возникающих друг за другом пакетов лицо незнакомца, казалось, осветилось подлинным раскаянием. В следующее мгновение он вскочил, подбежал к нам и горячо заговорил: «Простите, парни, что не встретил вас более радушно, но ей-богу, – продолжал он, смерив взглядом брюки моего спутника, – я думал, вы работяги, а теперь вижу, что вы настоящие попрошайки». Брам со смехом ответил, что он не первый, кто так ошибается. А джинсы – так те ему просто всучили, и он бы с радостью от них отказался, да вот беда, уж больно качественные и наверняка переживут несколько пар одежды, так что он решил продлить им контракт на месяц-другой. «Извините, парни, что я о вас так подумал, – продолжил незнакомец сдавленным голосом. – Надеюсь, это недоразумение останется в прошлом».

Таким образом, сгустившиеся тучи разошлись, и у костра воцарилось настроение праздника.

Оказалось, что незнакомец – не кто иной, как нью-хейвенский Лысый. Мы были наслышаны о нем, однако личной встречи удостоились впервые. Если не считать ежегодной вылазки в соседний Массачусетс вплоть до города Бостон, Лысый никогда не покидал Коннектикута, где пользовался всеобщим уважением и знал наперечет все участливые дома, что в тот же вечер нам и продемонстрировал. Случилось так, что к нашему лагерю прибился бедолага, который представился честным тружеником. Он рассказал, что потерял работу, потом у него украли все деньги, и вот, без гроша в кармане, он идет пешком в родной Мериден и совершенно выбился из сил: уже два дня у него во рту не было ни крошки хлеба, а просить он, к несчастью, не обучен. «Допустим, – сказал Лысый. – Но вот вернулся ты домой, морщины твои разгладились, что скажешь нашему брату с протянутой рукой? Скажешь: „Иди и зарабатывай себе на хлеб“, как все честные люди, вроде тебя, или я не прав?». Бедолага горячо заспорил: его мать никогда не отказывала нищим в пропитании.

В ответ Лысый принял охотничью стойку и потребовал адрес матери. Услышав название улицы, он тотчас описал единственный – единственный и точка! – участливый на ней дом. «Это наш дом», – сказал незнакомец.

Всё еще сомневаясь, Лысый потребовал описание почтенной хозяйки и ее супруга. И лишь удостоверившись, сказал: «Что же, я не раз обедал в твоем доме, а теперь приглашаю тебя разделить обед со мной». С этими словами он подал незнакомцу пакет, лежавший на траве, в котором оказалась пара сэндвичей с мясом и несколько пирожных. Перекусив этим богатством, а также кое-чем из запасов Брама, незнакомец продолжил путь, сказав, что теперь не проголодается до самого дома.

Дождавшись, пока тот скроется, Лысый от души расхохотался: «Его отец, – сказал он, – начал простым железнодорожником, выбился в начальники, работал всю жизнь и вышел в отставку, на приличную пенсию. Так вот, у них на кухне, где меня обычно потчуют, на видном месте висит железнодорожная лопата, которой старик махал на заре карьеры.

Начищенная до блеска, украшенная кисточками – настоящая семейная реликвия. Как я хохотал, когда увидел впервые! – продолжал Лысый. – До чего простая, незамысловатая душа – гордиться тем, как ты вкалывал. Каждый раз, когда я захожу, старик с гордостью указывает на лопату, а я изо всех сил стараюсь сдержать смех. Впрочем, лопата лопатой, а старик – славный малый, и я рад, что смог помочь его сыну».

Увы, конец наш был бесславен! Добравшись до Нью-Хейвена, мы принялись попрошайничать прямо на улицах и меньше чем через час оказались в тюрьме. Наутро был суд: каждый из нас получил тридцать суток ареста. Но больней, чем приговор, нас задел упрек судьи: мол, мерзавцы здоровенные, вы же не станете работать, даже если вам создать все условия. Вполне соглашаясь с моральным аспектом данной сентенции, мы были возмущены ее буквальным содержанием, так как оба отличались небольшим ростом. Теперь люди, не знающие нас лично, могли прочитать статью в местной газете и превратно представить нашу внешность. И я крепко сомневаюсь, что подобное словосочетание входит в допустимый судейский лексикон. Так или иначе, нас ожидали тридцать суток заключения.

Кому было хуже, так это итальянцу, сидевшему в соседней камере и ожидавшему приговора за убийство.

Мы же условиями заключения были вполне довольны: нас хорошо кормили, мягко стлали, работа (плести стулья) была непыльной, а нормы жевательного табака такие, что грех жаловаться.

Едва освободившись, мы поинтересовались судьбой нашего итальянца и узнали, что он получил пожизненное заключение. Точнее, как таинственно выразился наш иностранный источник в ответ на вопрос «Сколько дали Антонио?» – «Не сколько, а весь время на свете».

В итоге лето, сулившее множество приятностей, закончилось быстрее, чем мы ожидали, к тому же катастрофой. Выйдя из тюрьмы, мы обнаружили, что пляжный сезон подошел к концу и пансионаты пустеют прямо на глазах, с потерей постояльцев теряя сочувствие и к нам.

В то время я устроился валить лес, но, к сожалению, проработал недолго. Не успев привыкнуть к порядочной жизни, я был уволен, замечу, к вящей радости Брама, который возненавидел мое новое увлечение под названием «работа» и отказывался понимать, как можно вообще хотеть работать.