Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина
Передо мной остановился Ford Kuga цвета серый металлик. Водитель опустил стекло и вставил билет, шлагбаум поднялся. Мужчина за рулем оглядел меня, окликнул и пригласил сесть в машину. Отодвинул два рюкзака и пару трекинговых палок. «Извини за беспорядок, мы вчера ездили в горы», — он усадил меня на заднее сиденье. Спереди сидела какая-то женщина, видимо, его жена.
— Ванда, Ванда… — пробормотал он, вероятно, продолжая разговор, прерванный моим появлением. — В жизни не встречал таких вредных сплетниц. Вечно лезет в чужие дела. Ей непременно нужно расспросить, выведать все подробности, высказать свое мнение, — прибавил он с раздражением.
Жена молча слушала и кивала. Потом заговорила:
— Хотя, по-моему, выглядит она неплохо. Через неделю ее выпишут, вот увидишь, она снова станет прежней Вандой. Снова будет распускать сплетни за твоей спиной.
— Это точно, — согласился муж, — это точно.
— К тому же, помнишь, ей и до выхода на пенсию все про всех было известно. Утром обходила дома, а у самой ушки на макушке. А днем, на почте, обдумывала все, что узнала, пока доставляла посылки и письма. Придешь что-нибудь оплатить, а Ванда устроит тебе допрос с пристрастием. Некоторые даже шутили, что идут не на почту, а к следователю, помнишь? Если чуяла, что пахнет жареным, впивалась мертвой хваткой, пока все подробности не узнает.
— Дашь ей тебя заболтать — пиши пропало, потом от нее не избавиться. Сегодня так же было, слава богу, в палату зашел врач и попросил нас выйти на минутку.
— Ты бы слышал, как Ванда поет в церковном хоре, — сказала женщина погромче, будто желая вовлечь меня в разговор.
— Она даже стоящего у микрофона настоятеля заглушает. Прямо как на фестивале в Сан-Ремо, — усмехнулся водитель.
— Проще говоря, она орет, — прибавила женщина, поворачиваясь ко мне. — Бертé[3]. Ее прозвали Берте, потому что она тоже похожа на ведьму. Там, где нужно больше чувства, как в Laudate sii o mio Signore или Gloria nell’alto dei cieli[4], она закрывает глаза, встает на цыпочки, складывает ладонь у рта, как громкоговоритель, направляет ее к куполу над алтарем и орет.
— Никто не хочет сидеть рядом с ней, — продолжил мужчина, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида, — даже когда церковь переполнена. На Рождество или когда кого-то хоронят, никто к ней не подсаживается. Уж лучше стоять у входа, даже если из-под двери поддувает.
Красный свет светофора прервал разговор. Повисла тишина, как часто бывает в лифтах. Потом загорелся зеленый.
— А ее бедный муж! — снова заговорила женщина и повернулась, чтобы взглянуть на меня, но я не знал, что ответить, и стал искать глаза водителя в зеркале заднего вида. Тогда они вместе рассказали, что в последние годы жизни муж Ванды каждый день ходил в церковь и опускался на колени, чтобы помолиться. Обычно утром, выпив в баре кофе и почитав газету, но летом и после ужина. Ванде он говорил, что идет подышать свежим воздухом. Это стало привычкой. Рутиной. Он делал все, чтобы проводить с женой как можно меньше времени. Говорят, он опускался на колени и молил Господа, чтобы тот забрал Ванду, он, муж, ее больше терпеть не мог. Не мог больше так жить. «Прошу тебя, Господи, умоляю. Я всегда был тебе верен. Не богохульствовал, не воровал. Я никогда не изменял этой женщине, хотя она заслужила. Умоляю тебя, Господи. Я сделаю все, что прикажешь. Приму любое наказание. Только забери ее у меня…» Несчастный…
Однако судьба решила иначе: бедняга тяжело заболел и начал стремительно увядать. Лепесток за лепестком, день за днем. В конце концов он умер вместо нее. Впрочем, на что он надеялся? Что Господь заберет такую гадюку, как Ванда? Если ее кто и заберет, то только сам дьявол. Никак не Господь.
— Такую гадину в могилу отправит только убийство. Мы так многие думаем.
— Дома она, а не муж носила штаны.
— И на улице тоже.
— Ванда всегда была настоящей змеей. А с тех пор, как вышла на пенсию, все только ухудшилось. Про смерть ее мужа и говорить не стоит. Слава богу, детей у них не было. Злые языки поговаривают, что у нее яичники атрофировались от желчи, что течет в ее венах. А муж этой женщины, считай, святой, был вынужден в одиночку терпеть ее до последних дней своей жизни.
— Подумать только, каждый год его практически заставляли ездить на море. Он всегда нам жаловался в баре, что море ему осточертело. Ему нравились горы, ходить по грибы, рыбачить в горных речках. Но она каждый год требовала поездку на море.
— На Канары.
— В августе.
— Жариться две недели на солнце.
— Чтобы потом вернуться домой загорелой. Чтобы было что обсудить, чем похвастаться. После их возвращения все старались избегать Ванду, иначе приходилось выслушивать ее рассказы о самых лучших ресторанах на свете, о самом прозрачном море на свете, о самых гостеприимных людях на свете. Каждый год одну и ту же ахинею. Она даже специально говорила с людьми по-испански, притворяясь, будто забыла итальянский. Смеялась и утверждала, что ей только испанского паспорта не хватает… Прямо кинозвезда…
— Проходя по площади, всегда увидишь Ванду. Она живет над почтовым отделением. А если не видишь, значит, ушла за продуктами или в бар.
— Но если она дома, непременно увидишь, что из окна торчит ее голова — и в хорошую, и в плохую погоду. Или она сидит на лавочке у почты, якобы вышла подышать. На самом деле она просиживает так часы и сплетничает. Следит, кто проходит мимо. Кто идет на почту. Орет на тех, кто едет быстрее установленных тридцати километров в час.
Обругивает ребенка за то, что бросил фантик на землю. Стучит в окно припаркованной