Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина

— А ну, выключай мотор, мерзавец! Хочешь, чтобы мы выхлопными газами задохнулись?

Спорить с ней обычно никто не решается.

Проглатываешь и идешь куда шел.

— Но однажды с ней сцепился один тип, который Ванду не знал. Припарковался в неположенном месте, заехал двумя колесами на тротуар и потопал на почту. А она все увидела из окна. Тут же спустилась вниз и зашла в отделение. Рядом уже собралась толпа зевак в ожидании представления. Через минуту Ванда с мужчиной выскочили на улицу, осыпая друг друга оскорблениями — да такими, каких совсем не ожидаешь от дамы преклонного возраста. Ванда вопила и размахивала руками, будто в нее вселился бес, а мужчина юркнул в машину, опустил стекло да как гаркнет: «Отвали, карга старая!» Так и сказал. Она выпучила глаза, того и гляди лопнут, и запустила шлепанцем в уезжавшую машину, рявкнув вслед, чтобы не смел больше появляться у нее на почте и творить невесть что, и вообще, сначала научись с людьми говорить, дикарь. А толпе зевак велела заняться своими делами.

— Эта Ванда словно вышла из фильма. Неужели такие существуют на самом деле? На первый взгляд обычная семидесятилетняя женщина. Короткие, уложенные, подкрашенные синькой волосы, очки на цепочке, сумочка из искусственной кожи, от которой за километр несет плесенью. Видишь ее и думаешь: обычная бабуля с кроссвордами, отваром ромашки и печеньем. А на самом деле…

— На самом деле Ванда — нечто совсем другое. В ее жилах как будто горит огонь. Те, кто ее особенно ненавидят, говорят, что она нюхает кокаин. Или злоупотребляет психотропными веществами, или что-то в этом духе. Я в этом не разбираюсь. Но с ней точно что-то не то. А как же иначе. Послушайте, откуда у женщины ее возраста столько энергии, нахальства и злобы?

— Ее на всех хватает.

— Злющая как собака. Все ей всегда не так.

— Всегда.

Рассказ закончился, когда мужчина выключил двигатель и поставил машину на ручник. Мы приехали на парковку продуктового магазина.

— Прежде чем вернуться домой, надо кое-что купить, — пояснила женщина.

Мы попрощались под постепенно прояснявшимся небом. Я смотрел, как они подходят к составленным вместе тележкам, опускают монету, берут тележку и направляются к раздвижным стеклянным дверям, которые то открывались, то закрывались, пропуская покупателей.

Какое-то время я шел наугад. У начальной школы посмотрел, как выстроившиеся парами дети садятся в микроавтобусы, которые отвезут их к обеду домой. Зашел в бар, заказал сэндвич с напитком. Не сдержался, достал наушники и прослушал свои записи: про курившую четырнадцатилетнюю девочку, про мужчину, который сел в тюрьму за то, что избил сожителя бывшей жены, и все остальные. А люди все заходили в бар, перекусывали и уходили. Перед моими глазам проносились жизни, у которых не было лиц, каждая со своим бременем, хотевшие, чтобы о них рассказали.

Трое друзей, едва проводив бедолагу Мики, тут же засели в баре: пьют и вспоминают былое. Первый — очкарик Базилио: как вышел на пенсию, целыми днями сидит в баре, пасьянс раскладывает. Второй, что все теребит газету в руках и никак не раскроет, — Оресте. А третий — Джузеппе, он же Трубач, — нервный курильщик со стертыми от мундштука передними зубами. Про бедолагу Мики они готовы трепаться и день и ночь. Потому что Мики был из тех, кто вечно на слуху. И в хорошем, и в плохом смысле. Но чаще в плохом. Окажешься с ним рядом — держи ухо востро. Причина проста: бедолага Мики любил дать волю кулакам. Выпьет — и давай ими размахивать, по поводу и без.

— Давненько это было, летом, — рассказывает Базилио, перебирая колоду карт, — бедолага Мики раньше обычного с работы вернулся, а дома жена в постели с каким-то типом.

— Только дома — не в городе. Они же в горы сваливали каждое лето, чтобы от жары не сдохнуть, — подхватывает Оресте, сжимая в руке свернутую трубкой газету.

— Короче, возвращается он в шале свое раньше времени, а жена с другим кувыркается.

— Загуляла средь бела дня, — бросает Оресте.

— Да, вкрутила рога дружочку, — ворчит Трубач, обшаривая карман пиджака на спинке стула. Ничего не найдя, бормочет: — Черт возьми, дома оставил.

— Такие дела. А дальше — куда деваться. Попались с поличным. Бедолаге Мики крышу и сорвало, — говорит Базилио, откладывая колоду карт, и поднимает бокал, — Ну, будем… — Бокалы звякают: дзынь, дзынь, и они пьют.

— Хотя поговаривали, что эти двое уже несколько месяцев крутили роман, — замечает Оресте.

— И взаправду любили друг друга, вот те крест, — уверяет Трубач.

— Какая там любовь, — отмахивается Оресте. — Как по мне, просто трахались иногда. Она ж, между прочим, в те годы была девка что надо. Вот и нашла себе нового хахаля в два счета.

— Специально, поди, чтоб бедолагу Мики побесить, — предполагает Трубач.

— Ясное дело, — соглашается Оресте.

— Ладно, хорош. Давай дальше, — обрывает его Трубач.

— Ну так вот, — говорит Базилио, осушая бокал. — М-м-м, хорошо пошло, — бормочет он себе под нос и поднимает пустой сосуд, кивая официантке. — Анна! — кричит он поверх общего гула в баре. — Давай еще по одной! — И снова принимается перебирать колоду. — Бедолага Мики, взбешенный как гадюка, не дал тому типу и слова сказать — тут же вышвырнул его в окно.

— Твою мать, вот так просто — в окно!

— Это называется «дефенестрация», — замечает Оресте.

Официантка наливает. Трое друзей наблюдают, как в их бокалах прибавляется вина.

— Такие дела, — говорит Базилио. — Подхватил под мышки — и бац! Труп трупом. Два этажа вниз, прямиком на собачью будку.

— Ох и разлаялась, поди, псина! Но тому типу какое уж дело до этого. Его дело теперь лежать да не двигаться, — замечает Оресте.

— Пес, поди, охотничий? Какой-нибудь английский сеттер? — встревает Трубач.

— При чем тут сеттер?! Мужик так и обмяк на будке — труп трупом, — отрезает Базилио.

— Черт возьми, сломал шею — как пить дать, — бросает Оресте и шлепает свернутой газетой по столику, желая прибить невидимую муху.

— То ли череп, то ли хребет — хрясь! — прибавляет Трубач. Ну, будем… — И делает глоток.

— Будем… — подхватывают остальные и тоже пьют.

— Жена-то притихла сразу — намек поняла, урок усвоила, — продолжает Базилио.

— Проклятая баба… Жаль, Господь ошибся, отдав такую кралю в лапы бедолаги Мики, — вздыхает Оресте.

— Эх, бывает. Там, наверху, тоже иногда косячат, — философски замечает Трубач.

— И сколько же ей пришлось хапануть, — добавляет Оресте.

— Чего? — переспрашивает Трубач.

— Горя!

— Вот именно. Сгинула в итоге