Это ты, Тичино? (сборник новелл) - Фабио Андина

какого-то типа, который советовал вратарю, мол, делай так, а так не делай и тому подобное. Все время что-то ему говорил. Вел себя так, будто пытался его поучать или типа того. — Базилио поднимает бокал и пьет. — Сначала все решили, что он тренер вратарей их команды, хоть на нем и не было тренерской формы. Но потом-то стало понятно, что это был папаша вратаря, а никакой не тренер. И вот слушайте, — говорит он священнику.

Священник подносит бокал к губам.

— Слушаю, — говорит он и пьет.

— Вот что случилось: внучок бедолаги Мики забил тому гол, и он, тот мужчина, закричал вратарю: «Вот, я же тебе говорил, что, когда бьют, надо встать вот так!» — и он показал как, раскинув руки и присогнув колени. «Смотри на меня, вот так ты должен встать, блин, не надо стоять там столбом, как дебил. И смотри на отца, когда он с тобой говорит, если хочешь чему-то научиться в жизни, твою мать».

— Прямо так и сказал своему сыну: «дебил» и «твою мать», — говорит Трубач и пьет.

— Да, но расскажи, что он сказал потом, — говорит Оресте.

— Погоди, я как раз к этому и веду, — говорит Базилио и осушает бокал, а затем поднимает его: — Анна, еще по одной, пожалуйста!

Каждый осушает свой бокал, официантка подходит и наполняет их до краев, говорит:

— На здоровье!

— А тот мальчишка-вратарь едва сдерживал слезы, — продолжает Базилио. — И все равно так и стоял в своих новеньких перчатках — точь-в-точь как у Буффона. Родители шептались, что перчатки как у знаменитого вратаря, что за них отдали сто франков, так это еще со скидкой. И вот в этих самых перчатках он и пропустил второй гол. Бедняга, мяч пролетел между ног. Не то чтобы это была его вина. Честно говоря, как по мне, так ему просто не дано быть вратарем.

— Да брось! В их-то годы дурачиться бы да веселиться, — говорит Оресте. — Что дальше?

— А ничего. Папаша его как с цепи сорвался. Как заорет: «Эй, какого хрена пропустил меж ног, а? Сжимай их, ты ж не баба!» Прямо так и сказал. Дословно.

— Твою… он и впрямь назвал его бабой. Простите, падре, но все так и было.

— Боже правый, до чего дожили… — качает головой священник, отпивая вина. — И никто не вступился? Ух, как вкусно, вкусное винцо.

Трое старых приятелей бедняги Мики подхватывают бокалы и залпом осушают, будто впервые пробуют это вино.

— Ага, вкусное… — облизывается Оресте, а Базилио с Трубачом довольно кивают.

— Большинство родителей посмотрели на него, покачали головой и отвернулись. В городе не принято лезть в чужие дела, — говорит Базилио.

— Да, то ли дело в горах… — говорит Трубач.

— Нашел с чем сравнивать, — говорит Оресте.

— Так никто ничего не сделал? — спрашивает священник.

— Ничего, — Базилио вдыхает аромат вина в бокале. — А как ему третий забили, отец вообще на поле выскочил, набросился на сына и орет: «На что я трачу время?! У меня в субботу есть и поважнее дела, чем глазеть на твой позор!»

— Да разве так можно обращаться с собственным сыном, — говорит священник, отпивая.

— Эх, да кто знает, как его самого воспитывали. На хлебе да подзатыльниках, наверное, рос, — говорит Трубач.

— Ага, раньше это в порядке вещей было, и все помалкивали. А сейчас, как пошли разговоры, их прозвали поучительными затрещинами, мол, вполне заслуженные, — говорит Оресте.

— Разве подзатыльник бывает заслуженным? — говорит священник.

— Верно, падре. Верно. Хорошо еще, что это порицается, — говорит Оресте.

— Твою мать… Подзатыльники теперь вне закона, что ли?

— Ну, давай дальше. Что потом? — подгоняет Оресте.

— Потом ничего, — продолжает Базилио. — Он все поносил собственного сына, даже судья вмешался, чтобы его удалить, но где уж ему. Судья был молодой, лет четырнадцати. Что он мог поделать, тот оказался редкостным быдлом. Тогда со стороны зрителей раздался голос. Женский. «Да отстань ты от сына, придурок!»

— Во-во, щас самое интересное начнется, — обращается Трубач к священнику и пьет.

— Такие дела, — продолжает Базилио, тасуя карты. — Тот обернулся в сторону зрителей и, даже не зная, кто это выкрикнул, заорал: «Не лезь не в свое дело!» Все застыли. Кроме нее. Она встала и подошла к тому папаше, который так и торчал за воротами. Они оказались нос к носу. «Этого тебе не следовало говорить, — прошипела женщина. — Вот этого ты точно не должен был говорить, мудак».

— Догадываетесь, кто была та женщина? — говорит Трубач.

— Кто же? — спрашивает священник.

— Дочь бедолаги Мики, — говорит Оресте.

— Ох, чертовка… копия отца, — вырывается у Трубача, пока он обшаривает карманы пиджака. — Да чтоб ее, опять дома оставил! — бормочет он себе под нос и пьет, заглушая желание закурить.

— Так она этому козлу и ответила, — говорит Оресте.

— Резкая, как ее папаша, — добавляет Трубач.

— Зато не позволяет ноги о себя вытирать, — говорит Базилио.

— Черт, вот уж правда: яблоко от яблони недалеко падает. — Оресте осушает бокал.

— Бывает, что без этого никак! — Трубач одним махом тоже осушает бокал и трясет им над головой. — Эй, еще по одной! — орет он через все заведение.

Священник и Базилио выпивают до дна. Официантка наливает.

— Вот, молодец, — говорит Трубач, — до краев, вот так.

— Но послушайте, бедолага Мики был рядом, все слышал и тут же подошел, — продолжает Базилио.

— А потом тот папаша забился в туалет и вызвал полицию, — говорит Трубач.

— Да погоди ты, — возражает Оресте, — сначала нужно рассказать падре, как бедолага Мики встал между тем папашей и своей дочерью.

— Вот, падре, послушайте, — говорит Базилио. — Он, значит, встал между ними, посмотрел тому папаше прямо в глаза и тихо так говорит: «Тебе есть что сказать?» А тот папаша, который все петушился, не знал, на что нарывается. Ответил, чтобы бедолага Мики не лез, что он разговаривает с синьорой. А потом что? Ничего. Бедолага Мики сказал, что синьора — его дочь и, если ему есть что сказать, пусть говорит с ним. Как мужчина с мужчиной.

— Если яйца не отсохли, — добавляет Трубач и пьет.

— Верно. Уж простите, падре, но именно так и сказал, — говорит Оресте.

— Ничего, ничего. И что же тот ответил?

— Да ничего, — продолжает Базилио и пьет. — Потом они уже без слов обходились, потому что едва папаша поднял руку, чтобы оттолкнуть бедолагу Мики, тот тут же ему врезал апперкотом в живот. Чисто. Прямо в печень. — Он кладет колоду на стол и показывает: — Вот сюда. Но хотя он его и сложил пополам, тот сумел удрать в туалет.

— Как раненый олененок, — говорит Оресте и берет в руки карты Базилио.

— Чертов адреналин.

— Так он вызвал полицию? — говорит священник, отпивая.

— Да,