Конвой - Торстен Юнссон
Когда я сошел с «Барамы» на берег, для меня наступил мир, и я ощутил себя (хотя в остальном и не очень на него похожу), как Освальд в пьесе, которую читал во время путешествия сюда: я свое сделал. Что означает наступление мира, я отчетливее всего ощущаю, когда говорю с Эдди, своим юным приятелем, приезжающим на автомобиле и снабжающим меня бакалеей и рыбой три раза в неделю. Он сам ждал, что его отправят на учения и пошлют на Тихий океан, и хотя он не особенно понимает, что такое война, зато хорошо понимает, что такое мир, и не хочет покидать его. Я завидую тому, как сильно он радуется миру. Если бы я не приехал из страны, которую война так основательно опустошила, я, наверное, ощущал бы то же самое.
Вчера вечером я спустился к пляжу и заметил Эдди, сидевшего там темным треугольником на фоне светлого песка. Волны катились и катились, вода поднималась в темноте, как тяжелый четвероногий зверь, встающий на задние лапы, и бросалась на нас огромным широким туловом. Пена шуршала, как белая шелковая бумага, ясно видная в темноте, впитывалась в песок и исчезала. Волны вздувались, грохотали и отступали, а мы сидели рядом, глядя на них и слушая их, как всегда, неусыпно, завороженно наблюдая за их неизменным возвращением.
— Звучит как огромный медленный часовой механизм, — сказал Эдди. — Это значит, что настал мир.
И сидя тихо рядом с ним, я тоже услышал это: море — большой маятник — с грохотом ритмично приподнимается и опускается. Глубоко внизу тяжелый молот, бурля, описывает дугу между берегами — нашим пляжем и другим, далеко отсюда. Сам я чувствовал себя вибрирующей частицей, попавшей в такт больших часов.
Мы немного посидели внизу, молча; потом я поднялся к себе во двор и оставил его на берегу одного. Когда я уходил, то почувствовал, как большая волна мальчишески плескалась в его груди, поднимаясь и опускаясь. Во мне самом нет этой могучей воды, полной предчувствия, но совсем недавно, когда я сидел на мостике перед дверями и вокруг моих ног шуршала на ночном ветру трава, я думал о том, как ветер проводит по шкуре длиннобородого соснового бора, и наступил момент, когда я снова почувствовал, что поверхность и плотность моего собственного тела — это иллюзия, и что это большое дыхание непостижимо проходит сквозь меня так же, как между белеющими звездами. Это момент умиротворения и, может статься, постижения истины. Вновь обрести его — много больше, чем я надеялся получить.
И я захожу в дом и, взяв ручку, сажусь у пустого окна. Прямо за ним — море, и некоторое время я сижу и думаю об Эдди, который остался внизу на пляже и слушает, как звучат часы мира. Потом я возвращаюсь к голосам с «Барамы», в которые вслушивался последние два месяца, и слушаю их эхо. Они уже договорили со мной, и в своей новой стране я уже нашел новые голоса, близкие мне, голоса, горячо зовущие будущее. У меня самого не будет такого голоса, но связки мои зажили.
Терзавшее меня иногда во время путешествия воспоминание о голосах, о котором я писал, утихло во мне, и их отчаяние больше не вибрирует в моей собственной глотке.
Так я сижу и размышляю, и с карандашом в руке могу снова прочувствовать это.
Слышишь, как там в темноте, под окном, пульсирует прибой? Сейчас я погашу лампу и мы постоим у окна, и глаза понемногу привыкнут к темноте и мы увидим, как из нее выступят сосновый бор и спуск к морю. Ты не заметишь, как я поднимусь по лестнице и оставлю тебя в темноте сидеть и слушать доносящиеся через сетчатую дверь биение волн и ветер. Его дыхание сильнее, когда приходит рассвет и проводит рукой по выбеленной солнцем траве, и выключает оркестр цикад с их резкими скрипочками. Мокрые от росы луга белеют. Над морем проступает длинная полоса горизонта, и белые волны отправляются из бесконечного далека в путешествие к берегу. Тогда наступает новый день.
От переводчика
«Конвой» (1947) — единственная большая вещь, написанная Торстеном Юнссоном. Современники хорошо знали его как журналиста и критика, знатока и переводчика американской литературы. Именно он перевел на шведский язык «Иметь и не иметь», «Гроздья гнева» и «По ком звонит колокол», а в 1942 году издал сборник критических эссе «Шесть американцев», где писал о Хемингуэе, Фолкнере (говорят, что Эльсу Юнссон представили потом Фолкнеру как «вдову человека, которому вы обязаны Нобелевской премией»), Стейнбеке и Колдуэлле (находившемся в момент написания эссе в Москве и работавшим там над книгой «Москва под огнем»).
В 1943 году Юнссон отправился через Атлантику в Нью-Йорк в качестве корреспондента «Дагенс Нюхетер» на корабле в составе конвоя. Принято считать, что эти впечатления и легли в основу романа. Но насколько «Конвой» автобиографичен? И почему центральная фигура романа — не швед, а поляк? Вряд ли Юнссон стремился к какой-либо экзотичности — предыдущая книга, сборник новелл, создана им на основе реальных уголовных происшествий, — но вот вопрос нейтралитета, неучастия Швеции и шведов в войне точно был для него болезненным. «Мы защищаем наш нейтралитет», — произносит самый, пожалуй, неприятный персонаж «Конвоя», швейцарский дипломат, и его позиция вполне соответствует современному Юнссону шведскому дискурсу. Премьер-министр Швеции Пер Альбин Хансон в 1945 году заявил: «Мы сделали свое. Мы вели борьбу по-своему», и такое представление о «разумности» невмешательства долго превалировало в шведском обществе, лишь постепенно став одной из его ключевых моральных проблем. Самоцензура, продолжающийся и во время войны экспорт в Германию полезных ископаемых, совершенно оруэлловские протесты немецких дипломатов против шведской прессы, обвинявшейся ими в «клевете» в ответ на публикации об убийствах евреев, — все это было для автора «Конвоя» повседневностью. En svensk tiger, «швед молчит», стало девизом так называемой «политики готовности». Может быть, поэтому возможность говорить от лица участника польской подпольной организации так важна для Юнссона: в романе нет ни одного шведа, вместо них говорят и думают поляк и англичанка, русские и