Конвой - Торстен Юнссон

Пока пассажиры наблюдали за перестроением, между Кэтрин и Боровским возник Барель.

— С тем же успехом это могла быть Европа, — сказал он. — Те же контуры, та же чернота, когда они поднимаются из воды. Те же барашки, когда подплываешь к земле. Но над ней светит солнце.

— Вы находите, что это символично? — спросил Боровский, чувствуя раздражение от того, что происходило между ним и девушкой.

— И солнце осветит новую землю, — сказал Барель. — Вы читаете Уолта Уитмена?

— Доводилось иногда.

— Варварство, но все же плодотворное. Здесь вся земля должна быть полна орущих ртов.

— Я слышал, что вся страна полна орущих сержантов, — заметил Боровский.

Барель заморгал, уязвленный вульгарностью; он бросил взгляд на Кэтрин и удостоверился, что она ничего не слышала.

— У меня такое ощущение, — сказал он, — что вы что-то имеете против меня. Я бы с удовольствием пообщался с вами во время путешествия. Я пытался дать вам это понять.

— У меня внутри много такого, с чем я и сам не в состоянии общаться, — сказал Боровский. — В этом моя сложность, мне снова об этом напомнили. — Он говорил громко, ему хотелось, чтобы это услышала Кэтрин.

— Мне безразлично, презираете ли вы меня, — сказал Барель. — Смотрите, к нам приближается маленькая лодка, со стороны суши. Я скажу вам: мне безразлично. Все не могут испытать того же, что и вы. Если вы требуете этого, то совершаете детскую ошибку.

— Я этого не требую, — ответил Боровский и посмотрел на маленькую шлюпку: из-за того, что двигались и она, и «Барама», казалось, что она шла на большой скорости. Волны задирали ей корму, и лодка зарывалась носом и пропахивала белые борозды. — Я не знаю, требую ли чего бы то ни было, кроме того, чтобы меня иногда оставляли в покое; и даже не знаю, правильно ли делаю, требуя этого.

— Теперь я понимаю вас, — сказал Барель. — Иногда вы говорите нечто такое, что я абсолютно вам сопереживаю.

— Поверьте, я ничего против вас не имею, — ответил Боровский. — А если бы имел — с чего бы вам об этом беспокоиться? Нет ничего обыкновеннее в отношениях между людьми, чем равнодушие: как я могу претендовать на то, чтобы вызвать у вас что-либо, кроме безразличия?

— Как это верно, — заметил Банана Джо, возникший у них за спиной. — Подобные притязания имеют лишь молодежь, дамы и актеры. У тех, кто относится одновременно к двум из этих категорий, они наиболее выражены.

— Вы имеете в виду, что я вам безразличен? — спросил молодой поэт Боровского.

— Не говорите правды, — сказал Банана, лицо его казалось широким и варварски ярким рядом с узкими бледными чертами Бареля. — Правду приберегите до того момента, как встретитесь с утра с иммиграционной службой. В военное время в правде они остро нуждаются.

— Много от них неприятностей? — спросила Кэтрин, повернувшись.

— Не для тех, кто чист сердцем, — ответил Банана. — Такие смогут увидеть Америку.

— Мои бумаги в порядке, — сказал Еврин, стоявший и слушавший их.

— Кто бы нахрен сомневался, — сказал Техас. — Но единственный американский гражданин на борту — это я.

— Канада — это не США, — вставил молодой англичанин. — А что происходит, когда иммиграционные офицеры поднимаются на корабль?

— Берут людей за ноги, переворачивают вниз головой и вытряхивают все из карманов, — сказал Банана. — Ножики, веревочки, оловянных солдатиков и прочее, — и посмотрел на Бриджли.

— Точно, — сказал Томас Леклерк.

— Это лодка наверняка встречает нас, — заметила Кэтрин. — У нас уже спускают трап.

Пассажиры толпились у релинга, чтобы посмотреть, как выглядят люди с берега. Шлюпка развернулась, оставив полукруг гладкой волны среди барашков, и подошла со стороны спущенного трапа. По нему быстро поднялись три человека в форме. Нижняя платформа цвета красного дерева окунулась в воду и, блестя, поднялась обратно со стекающей через прямоугольные вырезы водой.

— Это иммиграционная служба? — спросил господин в серо-коричневом.

— Это авангард, — сказал Банана. — Коммандос.

Канадские офицеры в ту же минуту исчезли. Затем они вновь появились вместе с капитаном Донованом и дамой в черном пальто. Она была бледна, но узкие губы ярко алели.

Перед тем как спуститься по трапу, она подняла голову на пассажиров у релинга и скользнула взглядом по их лицам.

— Это еще кто? — спросил молодой англичанин.

— Одна из пассажирок. Та, которая почти не показывалась. Она важная особа и ее отвезут на берег отдельно.

— Это уже черт меня дери как несправедливо, — сказал Техас.

— Никогда не знаешь, — заметил Банана. — Может быть, и справедливо.

— Мне она кажется противной, — сказала Кэтрин.

— Она оказалась в затруднительном положении, — ответил Банана. — Мне она тоже не кажется располагающей.

Шлюпка отчалила, и гулко, как простуженная грудная клетка, замычал мотор; потом они увидели, как рулевой потянул на себя рычаг и шлюпка, стуча, заскользила прочь, на несколько узлов быстрее «Барамы».

Банана Джо вынул из жилетного кармана часы и, размышляя, держал их в руке — тонкая золотая цепочка плавно изгибалась от угла большого пальца к пуговице на жилете.

— Примерно через полтора часа мы должны быть в порту, — сказал он. — Это мой одиннадцатый рейс через Атлантику.

— Мой — первый, — сказал Боровский.

— А мой последний, черт меня дери, — сказал Техас.

— Если бы я мог сказать то же, — сказал долговязый британский офицер. — Я бы с удовольствием оказался в этой шлюпке.

— И я, — сказал Техас.

Шлюпка прыгала перед «Барамой» и становилась все меньше. Теперь впереди была не морская зыбь, а короткие и высокие барашки со стороны суши, наискосок врезавшиеся в рябь и насекавшие ее на запутанные параллелограммы ритмично плещущего и вытянутого, размашистого движения.

Тупым вырезом в береговой линии показался проход в гавань; внезапно телеграф «Барамы» затрещал; и вибрации из машинного отделения начали неспешно пульсировать, так что звук волн, шумевших у бортов судна, стал отчетливей. Внутри у берега лежал широкий пояс воды, казавшийся издалека совершенно гладким.

5

Надежные прочные склоны защищали гавань Галифакса, а ее естественный бассейн протянулся на десять километров вглубь суши. «Бараме» и шести другим судам, отделившимся от шеренги, она открылась глубоким мирным лоном, безопасным и по-вечернему тихим.

Противолодочную сеть они миновали в сумерках; и тихим ходом, с поплескивающим у правого борта насосом, проскользнули по негромко шумящей у носа гладкой воде через пролив слева от острова МакНаб в огромную тишину гавани. На склонах с южной стороны стопками хранились летние облака, а на востоке небо начинало окрашиваться лежащей над землей синевой.

Когда они прошли немного