Конвой - Торстен Юнссон
Он осторожно поднялся, и когда он медленно отвел в сторону занавеску, из коридора на силуэт Кэтрин упал бледной ночной свет. Она покоилась под мягким пледом, словно амфора в песке, и волосы на затылке спадали на подушку, как разлитое черное вино.
Он тихо задвинул занавеску и прошел по коридору, и никого не встретил.
3
В восемь часов доктор Хэлвич вышел из своей каюты. Он дошел до дверей салона, поглядел на свежеубранную нетронутость мебельного гарнитура и утреннее солнце, лежавшее пятнами, белесыми и светящимися. Это помещение излучало невыносимое, упорядоченное одиночество, и он повернулся к нему спиной и пошел по коридору к корме и к лестнице, вниз по лестнице и по коридору, где были каюты его земляков в форме, в темный угол, где находилась его лаборатория. Он отпер дверь, закрыл ее за собой и быстро провел свое ежеутреннее мероприятие, сначала звеня стеклянной пробкой о притертое горлышко, потом бутылками — о тонкое стекло стакана.
— Мне надеть сегодня голубой жакет? — спросила мадам Гогенлебен.
Когда Жан Барель проснулся, он нехотя взглянул в сторону кровати соседа; Бриджли лежал, повернув голову в сторону и подложив под нее мускулистую руку; под одеялом прорисовывалась та комично увеличившаяся к утру часть тела, в многократных, по утрам и вечерам, попытках привлечь нехитрыми уловками к которой свое внимание Барель подозревал своего соседа. Вспотевшие русые волосы прилипли ко лбу.
Секретарь посольства отвечал:
— Зачем спрашивать меня. Пойди к нему в каюту и спроси!
— Не говори так громко, — сказала мадам Гогенлебен. — Наш польский сосед услышит.
— Меня это не касается. Иди и спроси своего поэта! Зачем спрашивать меня! На кого ты пытаешься произвести впечатление?
— Я не могу пойти и спросить его, потому что в каюте он лежит не один, — сказала мадам Гогенлебен. — К большому сожалению, — добавила она. Она стояла, смотрясь в зеркало, и говорила, не поворачиваясь.
— Какая пошлость, — сказал он.
— Моих пошлостей не печатают, — ответила она. — Вот в чем разница.
Тихо открылась дверь и оба ребенка появились в дверном проеме, наблюдая. Они ничего не говорили, просто стояли и ждали.
Кэтрин МакЛоклин проснулась; и когда сон совсем ушел и она вспомнила, то села в кровати, подтянув колени под подбородок и обняв их руками. В каюте ощущался холод, голая спина начинала мерзнуть; она заползла в кровать и думала о том, как утомительно было идти в ванную за теплой водой и смывать произошедшее вечером, и как непросто было сделать это тихо. O, that prone lust should stain so pure a bed[120], — тихо продекламировала она и улыбнулась сама себе. Я все-таки влюбилась в него; я ему очень нравлюсь. Солнце светило сквозь иллюминатор и светлой овальной рамкой лежало на зеленой дверной занавеске напротив; там она увидела себя, залитую светом, и стала подыскивать что-то, что так же светилось бы влюбленностью. Может быть: I am your wife, if you will marry me; if not I’ll die your maid[121]. Потом она немного полежала, вспоминая одну из своих подруг, всегда напоминавшую ей Миранду. I am a fool to weep at what I am glad of[122]. Но Миранда точно отличалась постоянством — по крайней мере, это то, чем она запомнилась до сегодняшнего дня; а со мной это только сегодня.
Она отбросила одеяло и поставила ноги на ковер, глядя вниз на грудь. Указательным пальцем потрогала левый сосок, пока его коричневая розовость не стала выпуклой и твердой. Рассеянно играя с ним, вытянула ноги и посмотрела на пальцы. Когда приеду в Америку, посмотрю, хорошо ли будет темно-красный лак.
Господин в серо-коричневом складывал брюки на стул, чтобы они не запачкались, правую брючину поверх левой, и теперь вдевал в них ноги, сначала правую, потом левую.
Томас Леклерк сказал:
— Да, но если бы позавчера был катер и если отправиться напрямки к земле, то сейчас можно было бы уже дома быть.
— Я хотел попасть на корабль до Хьюстона, но не вышло, — сказал Техас.
— Если бы позавчера был катер, можно было бы за ночь добраться до Сент-Джонса и сейчас быть уже дома. А теперь мне пересаживаться на другой корабль и пес знает, когда он будет.
— Тебе все же до дома недалеко, из Галифакса, если мы туда. Но до Техаса оттуда еще ехать до черта.
— Самое хреновое, — сказал Леклерк, — что плывем, похоже, не в Квебек. В город, но в Галифакс.
— Вот бы посудина шла в Нью-Йорк, — сказал Техас. — Я бы хотел как-нибудь попасть в Нью-Йорк с моря.
— Садись на паром со Статен-Айленда, — сказал Леклерк. — Тогда прибудешь в Нью-Йорк по морю.
— Окей, — ответил Техас. — Тоже пойдет. С меня пиво за это дело.
— Как минимум, — ответил Леклерк.
От внимания обоих французских офицеров не ускользнули ухищрения их соседки, и они деликатно обменивались понимающими взглядами.
Банана Джо стоял перед зеркалом и брил свои обширные щеки. Он вспоминал благодарственную речь, произнесенную для него О’Коннором в баре наверху от лица своих английских и канадских сослуживцев. Речь вышла отличная, без излишних изысков; она подводила слушателей к идее о том, что сердце мистера Эзры, широко известного как Банана Джо, столь огромно, что поместилось бы исключительно у него в животе и нигде больше, — и Банана чувствовал себя хорошим парнем, вспоминая ее. Хорошим парнем по сходной цене, потому что особого труда организация сбора не состави-ла. С другой стороны, сам он пожертвовал почти столько же, сколько остальные пассажиры, вместе взятые, а это было немало; но с первой-то стороны — в конце концов он человек с деньгами, которые предстояло получить, сойдя на берег в Канаде. Не так-то просто самому понять, что ты приличный человек, думал он; другое дело, когда столько народу имеет насчет тебя совершенно определенное мнение.
Катька медленно вплетала в косы шелковые ленты. В зеркале она видела свои глаза, и когда наклонилась вперед и зажмурила один, тень от ее головы и плеч заполнила весь зрачок, так что получалось, как будто она заходит в дверь собственного зрачка, наполняя его. Потом она закрыла за собой дверь и пропала в зеркале, так что уже не слышала, как мать зовет:
— Катюшка!
— А можно взять твои сережки сегодня? — спросила одна из девиц из Лондона, та, которая Мэри, у той, которая Энн.
— А зачем?
— Да просто.