Избранное - Николай Иванович Наумов

— Чего ж?　

— Не надоть, — забыл?　

— Ты что-то того… ровно…　

— А-а-а… тут и того… не вспомнишь!.. А когда я стал говорить тебе: да как же, мол, это оставлять-то их? и то, говорю, мир со слезами ропчет, что всё поборы да поборы. А ты что сказал? «Поропчут да такие же будут!»　

— Я будто это тебе сказал?　

— Мужик, говорит, что ворона: на дождь и на солнце каркает! а ты, говорит, дай-ка мне их для оборота, опосля справлюсь, внесу… да так и внёс их!..　

Акинф Васильич стоял, как оглушённый громом; глаза его широко раскрылись и глядели тускло, бессознательно.　

— Вот где, общественники, денежки-то ваши плавают, — обратившись к толпе, продолжал Николай Семёныч, — не всё руки виноваты, что собирают, руки-то голове повинны! Да ещё тогда же на мои слова смехом говорит мне: волостных-то на то, говорит, и сажают, чтобы дураков крестить!　

— Кто ж бы дураки-то? — пронеслось в толпе.　

— Мужики! И деньги эти тогда же своими руками отобрал от меня; как теперь помню, отколь-то одна бумажка фальшивая запуталась — и ту взял; уйдёт, говорит, заодно с путными.

В это время Акинф Васильевич, очнувшись от неожиданности, развёл внезапно руками и хлопнул себя по бёдрам.　

— А-а-ах! проснулся-таки! — со смехом произнёс Николай Семёнович.　

— Ну, братцы! — обратившись к окружающим членам, начал Акинф Васильевич, — пятый десяток на свете маюсь… видывал народу и худого, и доброго, но экого человека впервой. Да какая это тебя и мать-то выносила, Николай Семёныч, скажи ты нам?　

— Чужая, Акинф Васильевич, своей-то не было, сироткой родился! А ты, чем материны-то косточки трясти, сними-ко лучше с души моей грех!　

— О-опомнись… человек ли ты, есть ли у тебя Бог-то!　

— Я-то завсе в памяти, ты проснись, да Бога-то в наши дела не путай, у него и своих много! Как мир-то на меня ропчет, что я его обворовывал, так вы все молчите. Вон учётчик ваш, правдивая-то душа, Максим-то Арефьич, и не поймал, да уж ощипал! И вор-то я, и скороспелая-то сосенка промеж ядрёных дерев! За тебя стал ему своего коня дарить — и не подступайся! А как 25 рублёв дал, так взял! Коня-то, говорит, каждый увидит, а деньги-то не мечены!　

Максим Арефьич побледнел и стоял неподвижно, только нависшая над бровями морщина нервно дрогнула.　

— Что ж ты молчишь… — снова обратился к нему Николай Семёнович среди всеобщего изумлённого молчания, — и ты бы, как Акинф Васильич, по крайности, руками похлопал, да сказал бы: неправда! А?　

— Правды-то, Николай Семёныч, никакими речами не утопишь — выплывет! — тихо ответил Максим Арефьич.　

— По пути ли ты, Николай Семёныч, все эти выводы-то затеял? — вступился наконец новый голова, — ой, не оступись!　

— За чужую-то поступь, Антон Аверьяныч, не бойся, свою блюди!.. Не рано ли ты вот сапожки-то высветлил — не замарай! Узка наша тропка, и лужиц много! Припомни-ка, как, в головы-то садясь, ты хвалился ходить по ней? — спросил он покрасневшего и растерявшегося нового голову.　

— Совесть-то где ж у тебя, а?.. на поклёпы-то эти?.. — спросил тот, оправившись от неожиданного упрёка.　

— Потеряна!.. да ты чем спрашивать-то, по себе примерь, откуда ей быть у волостных! Вот, общественники, облаяли вы меня вором, да до поры до время! Воров-то у нас и напредки будет много, поколь темнота наша будет стоять, что дремуч бор! Вот ты, Увар Прокопьич, на дом мой засмотрелся, что инде шапка свалилась, а что ж ты не сказал, падала ли у тебя шапка аль нет, когда ты на дом нашего писаря глядел, а?.. А ты не белей, Игнатий Петрович! — насмешливо обратился он к побледневшему при последних словах его писарю, — общественники с волостными накинулись на меня, что вороны на падаль, а ты застыдился, и от старого друга подале! Так допрежь чем расстаться, оглядимся, у кого боле клею на руках было! А-а-ах! — с злобным хохотом продолжал он, — бывало, как деньги делить, так Игнатий Петрович без зову бежал, а теперь и смотреть не хочет, так заспесивился! Ну-тко… не гляди-ко шибко в бумаги-то!.. скажи-ко лучше, как ты на деньги-то, собранные на новую икону, дом тёсом обшил — а? Вместо царского-то портрета полы выкрасил… а?.. А-а-ах! Максим Арефьич! ведь ты учётчик — что ж молчишь-то! аль и тут тебе деньгами рот замазали? а?..　

— Мы об этих делах спросим с хозяев, а не с работника, — спокойно отвечал Максим Арефьич, — деньги-то на царский облик и икону не писарь сбирал, а ты; ты же о ту пору и на поправку дорог сбирал. По мирскому приговору ты по два рубля тогда с души собрал; с 1713 душ, добры люди говорят, 3426 рублёв. На экие деньги дорогу на десять лет можно выправить, а как ты её выправил?　

— Худо… что я наделал, всё худо!..　

— Хвалят-то хорошее! не гневи! Отдал ты её по контракту в подряд Раймолову, из чужой волости — неуж бы по нашей-то не нашлось, кому взять его… а?..　

— А-ах… и в том, значит, повинен, что не нашил шапок мирские плеши прикрывать! — с иронией ответил он.　

— Повинен!.. Ты вот мир оголял да себе шапку сшил!.. Станем-ко без шуток говорить, а напрямки… Будет! за три-то года досыта нашутились!.. С нашими-то мужиками тебе бы нельзя плутовать: всё бы на виду было, вот ты и кинулся в сторону…　

— Соловушко-то ваш, общественники! слышите, поёт — заливается!　

— Общественники слышат, Николай Семёныч, у кого какой голосок! Ты так же напел небылиц, только одно забыл, что у общественника, кроме уха, и глаз есть…　

— Ну, а ещё что… поговори, Максим Арефьич, послушаем!　

— Послушай, коли на то пошло, послушай. Ты ж хвалился, что ещё не последний вор, что много их и напредки будет! Так вот, глядя на тебя, хоть другие поучатся, как ответ миру давать! ты дорожный-то подряд отдал Раймолову, потому что с ним вместе торгуешь… Деньги-то эти ты с Раймоловым да с исправником между собой поделили… А на починку-то дороги и 300 не истратили.　

— Это ты верно сосчитал?　

— Считать нам