Избранное - Николай Иванович Наумов
— Стар я, мне ли советы давать! — отрывисто ответил Максим голосом, в котором послышалось раздражение.
— У старого-то и спрашивать. Старый-то ум ядрёный, что вековая сосна! — заигрывающим голосом продолжал Николай Семёнович.
— А сосняк-то ноне… ска-азал бы я тебе…
— Что ж?
— Смолчу!
— По душе коли, говори. Я люблю, когда по-душевному-то!..
— Любишь, так таить не буду. Сосняк-то ноне, говорю, скороспелка пошёл! Стары-то сосны сперва в землю глубже корни пустят, да опосля уж вверх и тянутся — ну, и крепки были! А нонешний-то…
— И вправду сосняк ноне пошёл не старому чета, попроще ровно, и иглой-то помягше, зря не колет! Это вот ину пору пораздумаешься, ты к иному с добром, а тебе всё назло, всё-то назло! Есть вот… у меня, как бы сказать, конёк, мне-то бы совсем он не ко двору, а подари бы я тебе, ну, чего б ты подумал про меня! И-и невесть бы что, поди, — ей-богу!
Максим Арефьич с минуту сидел молча и наконец, улыбнувшись, покачал головой. Николай Семёнович наблюдал за ним с самым наивно-добродушным выражением в лице.
— Оно бы и подумал, — произнёс после короткого раздумья Максим Арефьич, — с какой бы это прибыли ты расходоваться стал на дары-то мне?
— Вижу, что бедное дело — для чё не помочь?.. Друг бы о друге, а Бог за всех!..
— Нешто я жаловался тебе, что беден?
— Слыхал от других!
— А-а-а!.. вот ты какой добрый, пошли тебе Господи… Ты чего ж это, Николай Семёныч, спрошу я, бедным-то на дары расходуешься?
Николай Семёнович смешался и незаметно отвёл глаза в сторону.
— Худая слава про меня, Максим Арефьич, идёт, — с грустью заговорил он, — только напрасливая, не таковский я! Я каждому бы готов… коли человек по душе мне… ты вот мне теперь… што отец сыну, завсегда вместе бы я тебе, ей-Богу…
— Скоро же ты облюбил меня!
— Человека-то сразу видать, каков он… душа-то какова!
— Правда твоя, Николай Семёныч! другой всё норовит, как бы людей одурачить, а того и не приметит, что сам себя дурачит. Не любы мне твои речи, не погневи! Молод ты ещё, не по весам гири-то выбрал…
— Што ж я-то по твоим-то речам, скажи, не таись!.. ба-ахвал, аль што?..
— Охота пришла знать — скажу, что неиздашные-то хлеба завсе мягки на вид!
— Не выпекли, стало быть! Ну допечёте, жару-то в вас не занимать!.. С чего ж бы мне пред тобой извороты-то эти делать? Аль што учётчик-то? Так я бы это, боюсь… а-а-ах-ха-а!..
— Боишься, Николай Семёныч! Ну зачем ты ко мне прибежал, а?.. Сроду мы друг друга не знали, а ты с ветру увидал человека — уж коня даришь! Опомнись, тёмная душа твоя, докуда кривыми-то путями ходить! Стучит в тебе совесть-то, что молот в кузне, — вот ты и не знаешь, куда кинуться от неё. Уйди-ко лучше.
— Не засижусь, не бойся… Уйду! Помни же, хвалёная честь! Помни, что скороспелые-то сосенки только гнутся от ветра, а ядрёные-то с корнем вылетают! — злобно произнёс он, выходя от него и хлопнув дверью.
Накануне дня, назначенного для учёта, село Бог… одушевилось. Учёты всегда производятся при полном составе общества или не менее двух третей его и продолжаются по нескольку дней. Часто они бывают весьма бурны. Накипающее у крестьян неудовольствие на волостных начальников, на их произвол, несправедливость, взяточничество и воровство кровных мирских рублей выливается массою попрёков и насмешек над ними. Много происходит и трогающих за душу сцен.
В день учёта волостное правление приняло праздничный вид. В нём с утра было накурено можжевельником. В передней половине присутственной комнаты, отделённой решёткой для помещения членов и канцелярии, стоял аналой, приготовленный для приведения к присяге новых волостных начальников и учётчиков. Около него стоял на скамье баул с замками и печатями, в котором хранились приготовленные к поверке и сдаче суммы. И присутственная комната, и две смежных с нею были полны народа, но в толпах не слышалось ни шумного говора, ни смеха.
Не меньшая торжественность проглядывала и в наружности и костюмах новых волостных начальников. Голова, плотный приземистый человек, с широкою, падавшею на грудь бородою, одет был в зипун тонкого чёрного сукна; от высоких сапог его припахивало дёгтем, смешанным с рыбьим жиром; волоса на голове намазаны были коровьим маслом, от которого лоснился лоб. Прилично случаю, лицо его было серьёзно, хотя в обыденной жизни он был весьма весёлый человек. Сидя около широкого письменного стола, он вполголоса беседовал с Акинфом Васильевичем. Рядом с ним писарь с одним из своих помощников распечатывал пакеты и помечал вновь вступившие бумаги. У окна, за аналоем, стоял Максим Арефьевич с новыми заседателями по хозяйственной и полицейской части, которые, так же как и голова, были в новых зипунах и накануне вступления в должность сходили в баню. Николай Семёнович, с раннего утра пришедший в волость, сидел около баула поодаль от всех. Он также щеголевато оделся в бешмет, опушённый белой мерлушкой, и с любопытством наблюдал за тихо волнующейся толпой. После привода к присяге, по уходе священника, члены распечатали баул и приступили к поверке денег. Толпа заколыхалась и налегла на решётку. В задних рядах её становились на носки, упираясь в плечи и головы передних, наблюдая за толстыми пачками пересчитываемых ассигнаций. «У-у-ух денег-то!» — невольно вырывалось у иного.
— Побойчее, Трофим Митрич, считай, не мусли деньги-то: казённо добро смочишь, что проку! — с иронией произнёс стоявший у решётки опершись на неё всею грудью, старик, обращаясь к новому хозяйственному заседателю.
— Не навык ещё, — ответил он, — не просчитаться б, думаю!
— Приплатишь! не бедное дело!
— С первого-то дня, друг, платиться учнёшь — скажется…
— Ничего, Бог даст, поправишься, должность доходная! Кругом прокатился смех.
— Не обходился ещё! Сызнова-то все они, как молоденцы малые, ощупью около денег-то бродят! — пронеслось в толпе.
— И послужить-то не дали, а уж укорили! — обидчиво ответил новый заседатель, кладя на стол отсчитанную пачку, — не из тех я, штобы мир распоясывал свои карманы на мой обзавод!
— Оно давай бы Бог, Трофим Митрич! да вишь… мир-то из веры вышел, говорит, что