Избранное - Николай Иванович Наумов
— И чего бы усчитывать-то! — раздражённо говорил Николай Семёнович, пришедший к Максиму Арефьичу, не успевшему ещё обогреться с дороги по приезде в Бог… — Дела светлей солнца, без хвастни сказать, так нет, усчитывать, кричать надоть! Что ж, и усчитывайте, говорю, коли веры нет, не сами вы волостными сели, вы ж, говорю, общественники, выбрали. Ах! да грехи одни обсказывать-то! — заключил он, махнув рукой и быстро, но пристально окинув взглядом Максима Арефьича, сидевшего напротив него у печи, как бы желая уловить впечатление, произведённое на него речью.
— Порядок-то один ведь, не тебя первого, всех усчитывают!.. — ответил Максим Арефьич, облокотившись руками на колени и глядя в пол.
— Считай! Да до времени, говорю, не порочь человека — вот что!
— А разве несут на тебя?
— Послушай-ко, чего поют-то! Плут из плутов стал. Вона до какой чести дожил за моё-то радение! Да пошли им господи за ихнее-то спасибо!..
— Диво, что беспричинно-то это?
— Кабы причина была, душа бы не болела, Арефьич! — знал бы, что за грех ответ несу!..
— И не убивайся до время, коли совесть чиста!.. Николай Семёнович пристально посмотрел на него, и на губах его мелькнула неуловимая улыбка.
— И в самом деле, ты вправду говоришь, — снова начал он после минутной паузы, — и то не с чего убиваться-то! Бёд-ко только, говорю, что за мою-то добродетель экая отплата! Спроси-ко теперь по волости, кто бедность-то в нуже выручал — я! У иного бы за подушную-то последнюю лошадь аль корову со двора свели, а свёл ли у кого я? Никто не скажет! Бывало, последние свои деньги внесёшь, только б не зорить! И теперича за кого кровь-то свою сочил — на тебя же орут, за добро-то моё! Разве это не бёдко, Орефьич?
— Бёдко-то бёдко… да чего ж делать, стерпи!..
— Не легко терпеть-то оно! Не мои бы годы, а инда слеза бьёт!
— Увидят — неправду несут, и образумятся, им же стыдней!..
— Рад вот я, что ты в учётчики-то попал. Ты не то что другие, ты обсудишь! Теперя, к слову сказать, и в самом деле, коли где недочёт — ведь грамотное дело-то, каждую-то копейку в памяти не удержишь! Посуди ты, чем я-то повинен! Я и сам человек подначальный был! Голова что прикажет, бывало, то и делал, ты и спрашивай с головы! А поют, вишь, что голова-то знал пролежни на боках растить, а волостью-то ты, говорят, заправлял, порядки-то всякие вёл!
— Оно и вправду ведь, Николай Семёныч, чего ж таиться-то? — спросил его Максим Арефьич после короткого раздумья.
— Не отопрусь! Да ведь я про то говорю, что если б и ты был вподначале у кого и сказали бы тебе: энто ты вот так сделай, а энто этак, кто ж должон, по-твоему, в ответе быть, рассуди!..
— По-моему-то? не прогневи, на мой бы ум тот, кто делал…
— А с какого ж бы резонту?
— Коли неправду какую тебе наказывают — отшатнись, на мой ум, не примай и греха на душу!
— А опосля б того за непокорство к суду иди?
— Иди!.. Коли ты с чистой совестью, нигде не пропадёшь, а всё твоя правда сыщется, свечой загорит!
— Вон оно как по-твоему-то! Ну, а как теперича ты вот это дело рассудишь? Скажу, не таясь, есть у нас недочёт. Ещё ланского году как-то исправник наказал справить дорогу в Co… но, Акинф-то Васильич сгоряча тогда и оповестил их: ваш, говорит, участок[16], правьте!.. Ну, Со…цы-то и приговорили в то время наймом выправить, и деньги собрали, и приговор на это есть! Ладно! Храню эти деньги, при общей поправке, думаю, приложу и их: заодно уж труситься-то! Только и придись нам вносить подать, а мы в те поры, на грех, много недобрали. Акинф-то Васильич и говорит: «Взропчет начальство, что мало собрали, прилож-ко, говорит, к ней и энти деньги, всё, говорит, повидней будет, опосля, говорит, как ни есть обвернёмся!». Я и приложи по его-то слову, а он теперь в отпор: «Каки, говорит, таки деньги, я и не помню!». Ну, кто ж повинен-то, что такая совесть у человека, а?..
— Ты!..
— Всё я… Ах, путай те грех!
— Ты! — снова повторил Максим Арефьич, — и солнца бы чище у человека совесть была, а всё этих делов глаз на глаз не делай, неровен случай!
— Что ж, за всё свидетелев, что ль?
— Очищать себя греха нет, Николай Семёныч… особливо в крестьянской копейке! Крестьянская-то копейка — та же кровь!
— Ах! тогда бы вот экую-то науку, а теперь уж поздно!..
— Поздно, Николай Семёныч, поздно!.. Мал бы на што ты стал собирать с мира деньги, а голова бы тебе насказал — туды их приложь, да в ино место прикинь, а ты бы и клади да прикладывай! На что ж ты после этого хозяином-то по волости был выбран? Дело-то головы — порядок блюсти, а твоё — счёт охранять, что свою душу, мирскую-то копейку!
— А-а-ах! грех! накупаешься, никак, за чужие-то грехи… накупаешься!
— Глубокой колодец, мирская-то казна, Николай Семёныч; не ты один в нём выкупался, все дочиста моются, черпают да попивают из него — только не уставай мужик подливать!..
— Мне-то бы к чему этакие-то слова? — спросил весь вспыхнувший Николай Семёнович.
— Спроста… к слову подошло!
— Мир-то говорит, что твоё-то слово, как ни жуй, а всё не проглотишь! не из тех ты, что спроста-то звонят!..
— Все мы одного куста ветки, под одним дождём и зноем живём!
Николай Семёнович замолчал и обвёл глазами вокруг чисто выбеленных стен, украшенных лубочными гравюрами.
— Так как ты мне посоветуешь? — снова