Ручная кладь - Алёна Кирсанова

Сама я пеку их раза два-три в год. Поначалу я приносила на кухню ноутбук и строго шла по рецепту, хотя он немного сбивал с толку: что значит «оставшееся молоко»? То, что осталось в литровой бутылке? А какой должна быть «густая сметана»? Когда я позвонила маме с этими вопросами, она отмахнулась: «Ой, да делай ты на глазок, главное, чтоб вкусно получилось!» И я делала на глазок, экспериментировала. С годами мои блины лишились хрустящих корочек, стали тяжелее, мягче: чуть-чуть недопеченные внутри и отчетливо молочные – идеальные.

И вот три года назад я приехала в Новосибирск, мама испекла на завтрак блины, и они мне не понравились. Слишком сухие, слегка недосоленные, недостаточно эластичные – нет, в целом неплохие, но не мои. Я макнула плотно свернутый блин в сметану – совсем не густую – и почувствовала дурацкую детскую обиду: и на себя, и на маму, как будто мы с ней специально сговорились лишить меня тех самых невероятных маминых блинов.

Теперь я думаю, что забавно будет испечь маме мои блины, показать, во что я превратила ее рецепт, но, скорее всего, на это не хватит времени.

Стюардесса забирает пустые стаканчики и упаковку от бутербродов. Вокруг меня наконец-то никто ничего не ест. Я закрываю глаза, включаю музыку и дремлю до самого Питера. Никакой Монеточки, никаких песен про дом – в наушниках задумчиво напевает Том Йорк, и мне спокойно.

Самолет садится, я продолжаю слушать музыку в бесконечной очереди на паспортный контроль. Мой паспорт долго проверяют, а потом и вовсе просят отойти от стойки и ждать в стороне. Но как только я начинаю всерьез волноваться, пограничница возвращается, называет мою фамилию и отдает паспорт. Я делаю медленный вдох и еще более медленный выдох, ставлю в телефон российскую симку. Когда иду к выходу, МТС присылает сообщение: «С возвращением домой! До встречи в новых поездках».

Мы с Настей готовим грушевый пирог. Она взбивает крем, кругами раскладывает по форме полоски слоеного теста, а я режу груши и камамбер, иногда съедаю по кусочку того и другого. Давно не ела таких вкусных груш: мягкие, чуть переспевшие, растворяются на языке и растекаются по пальцам. Их осталось два тазика – остальные Настя еще до моего приезда успела порезать и заморозить в маленьких аккуратных зип-пакетах или превратить в густой джем с розмарином. Крошечную баночку джема – до ста миллилитров, чтобы довезти до Новосибирска в ручной клади, – я заберу с собой.

В грушевом безумии виновата Лина: она снимала рекламу для пивоварни, которая решила добавить в ассортимент пуаре, но их закупщики слегка ошиблись в расчетах и теперь продавали лишние груши по тысяче рублей за ящик. В ящике, если что, восемнадцать килограммов. Большинство моих друзей не смогли устоять, но груши оказались очень спелые, так что их нужно было съесть или заготовить максимум за неделю. Теперь к уничтожению груш подключилась и я: за полтора часа съела уже три штуки, не считая кусочков.

Настя спрашивает, какие у меня планы на ближайшие пять дней в Питере. Так, посмотрим. Встретиться со всеми друзьями, выпить кофе с бывшей коллегой, съездить в какой-нибудь красивый пригород, выбраться в Орехово и искупаться в озере, созвониться и встретиться в своей квартире с арендаторкой, которая перестала платить, на всякий случай написать доверенность на риелтора. Да, и заказать носки на каком-нибудь маркетплейсе, желательно прямо сейчас. Меня подташнивает – то ли от количества дел, то ли от недосыпа. Я заканчиваю резать камамбер и предлагаю сварить кофе. Пока греется чайник, съедаю еще одну грушу.

Как здорово гостить у людей с ящиком груш, говорю я Насте, и она смеется. Когда я на минуту представляю, что это я – человек с ящиком груш, меня накрывает паника. Я вижу в ускоренной съемке, как они портятся, расплываются коричневой жижей, покрываются бело-бирюзовой плесенью. Вытекший сок высыхает, на него, как на специальную ленту-ловушку, налипают мухи, пахнет брожением и разложением.

Или нет: я все-таки нашла в себе силы нарезать и заморозить почти половину. Конечно, я не смогла бы испечь пирог – у нас нет духовки, но я бы тоже нагуглила рецепт джема и сварила его под хорошую аудиокнигу. Через месяц я бы разморозила кусочки или открыла баночку и ела бы джем с сырниками. Если только нам не пришлось бы срочно съехать с квартиры, а то и перебраться в другой город или страну.

– Чайник вскипел, – сообщает Настя и вдруг хмурится: – У тебя вся шея красная, дать таблетку от аллергии?

Рука дергается к шее – шея горячая и немного чешется. Теперь я замечаю, что коленка тоже чешется и запястье.

Это началось еще утром, во время прогулки. Кожа краснела и чесалась, и я решила, что во всем виноваты местные комары – отвыкла от них за полтора года. Правда, покраснения появлялись и там, где не было никаких укусов, но они быстро проходили, чтобы через полчаса вылезти где-то еще.

Выпиваю таблетку и иду в туалет, смотрю в зеркало. Узоры на мне напоминают картины супрематистов. На коже проступают красные полосы, разбрызгивают вокруг себя небольшие штрихи и точки. Розовые пятна разных форм и размеров сливаются друг с другом, а посреди самых больших вдруг всплывают светлые островки здоровой кожи. С возвращением домой, шепчу я одними губами. Вот уж спасибо. Я держу руки под холодной водой, чтобы приложить их к пятнам на лице и шее. Становится лучше, по крайней мере на время.

Настя ставит пирог в духовку, я варю кофе, и мы с чашками в руках перебираемся в комнату. Женя заканчивает работать и присоединяется к нам, к концу первой чашки звонит домофон – приходят Лина с Ником. Я обнимаю их в коридоре, смеюсь, болтаю, но фоном продолжаю думать о грушах. Они сидят у меня в голове, показывают двадцать пятым кадром свои коричневые бока, пахнут кисловато-сладко, мерцают на границе сознания со звуком сломанной галогенной лампы. Хоррор какой-то.

Что со мной, откуда эта тревога? Не могу позволить себе ящик груш? Но я ведь и не хочу, я вообще не люблю готовить. Да и почему не могу, в конце-то концов? Вернусь в Тбилиси, поеду на рынок и куплю хоть два ящика! Забью грушами всю