Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Где-то на кухне звонит телефон. Мама. Спрашивает, как у меня дела, все ли успеваю, и просит скинуть номер рейса до Питера и следующего – из Питера в Новосибирск. Показывает бабушку на диване: та отмахивается, велит маме не отвлекать меня от сборов, а ее – от сериала, все равно скоро увидимся. Она всегда так, не любит долго разговаривать со мной по телефону, даже с видео. Мы и правда скоро увидимся, и я действительно тороплюсь, так что мама желает мне хорошо долететь и отключается.
Бабушке восемьдесят пять лет, и больше половины из них у нее серьезные проблемы со здоровьем. Сколько себя помню, она всегда прощалась со мной в слезах, обнимала слишком крепко и приговаривала: «Дай бог еще увидимся, дай бог». Прощались мы всегда ранним утром перед рассветом, у меня гудела голова, в животе тяжело лежал завтрак, который я не хотела, но заставляла себя съесть перед долгой дорогой. Я была слишком сонной, чтобы переваривать еду и сложные эмоции, не находила слов и мычала в ответ что-то абстрактно-утешительное. «Ну баба, ну ты чего». Бабушка долго держала меня в объятиях, я неловко обнимала ее в ответ и удивлялась, какая мягкая у нее спина и какие крепкие твердые пальцы. Мы прощались будто бы навсегда, а через год или больше я приезжала снова и бабушка со слезами обнимала меня уже при встрече.
Когда мы виделись в последний раз, она не плакала. Приобняла, сказала «с богом» и отпустила. Через год мама рассказывала по телефону, что бабушка перестала выговаривать слова, врач диагностировала предынсультное состояние и назначила курс капельниц. Они помогли. Еще через несколько месяцев все повторилось: сбивчивая речь, онемение, капельницы. Теперь я боялась, что увижу ее, но уже не смогу с ней поговорить. Она не расскажет, как красиво цветет лен в тувинских полях и как сварить суп из крапивы и одуванчиков, если есть больше нечего, не пожалуется на маму и тетю, не задаст с десяток вопросов, которые мне самой ни разу не приходили в голову.
И вот меньше чем через неделю мы наконец снова увидимся. Правда, сначала я ненадолго заеду в Питер, а после Новосибирска и вовсе отправлюсь с мамой в Туву, в ее родную деревню, но это не отменяет главного: с бабушкой я поговорю. Мы будем смеяться и болтать, отвлекаясь на чай с конфеткой, открывать окно, чтобы впустить прохладный вечерний воздух, и включать фумигатор от комаров и мошек. Я проигнорирую уведомления в рабочих чатах, зато научу бабушку искать видео в смартфоне и узнавать у Алисы прогноз погоды. Расспрошу ее, как наши предки оказались в Туве и какие у них были отношения с местными, больше узнаю о прапрадеде Клементии, который основал в горах поселение староверов, и о прабабке Александре, в чьем доме столовались все приезжие.
Я мельком смотрю на часы: время уже поджимает. Складываю косметичку, она занимает почти четверть рюкзака. Утрамбовываю мешок с бельем, чтобы поместился на дне рядом с косметичкой, и отправляюсь в спальню на следующий квест: собрать одежду.
Рюкзак кажется мне хабом, космическим кораблем «Нормандия» из Mass Effect. Он стоит на стуле посреди просторного коридора на равном удалении от комнат, ванной и кухни. Куда бы я ни повернула, за чем бы ни пошла, в конце все равно вернусь к нему.
В спальне я снова открываю шкаф и зависаю перед вешалками, но быстро прихожу в себя от требовательного мяуканья за спиной. Кот скребет угол матраса – требует пустить его в огромный ящик под кроватью, забитый хозяйскими вещами. Он часами может там все обнюхивать и даже спать, и я ставлю таймер, чтобы через двадцать минут снова поднять угол матраса и выманить его назад или хотя бы впустить внутрь немного воздуха.
Ящик под кроватью – матрешка: в нем хранится другая кровать, односпальная, и все равно остается место и для старого одеяла, и для хозяйских вещей, и для кошачьих прогулок. Этот ящик больше кладовки в нашей питерской квартире – очень практичное решение, но я бы такое ни за что не выбрала. В общем-то, я и не выбирала: у кровати в нашей питерской квартире мягкое изголовье, тонкие деревянные ножки и никаких ящиков. Над ней висит яркая люстра на восемь лампочек, а вместо ночника – засохшее, похожее на огромную рогатку бревно, обмотанное джутом и елочной гирляндой. Его мы привезли с пляжа в Кронштадте зимой 2015-го, когда кот был еще совсем маленьким, чтобы собрать ему когтеточку с полками и лежанкой, а через пять лет купили настоящее кошачье дерево, по которому теперь лазит чужой кот.
В питерской спальне широкий деревянный подоконник, на нем хорошо сидеть в дождь и снег, но само окно, хоть и большое для Питера, в Грузии казалось бы маленьким. Под ним высажены липы, через дорогу – скверик, где гуляют с собаками, перекресток, заправка и автобусная остановка. Здесь, в Тбилиси, я вижу из окна горы, кусок реки, здания на другом берегу и Дворец торжественных обрядов – сюрреалистическое советское здание, не то церковь, не то крепость. Конечно, такой вид из окна намного лучше. И спальня здесь просторнее, да и вся квартира, а еще есть балкон.
Я понимаю, что давно уже стою у окна, смотрю сквозь пыльное стекло на горы. Открываю балконную дверь, а ветер мне помогает: откидывает ее к стене – едва успеваю поймать. Ветер пахнет сигаретой с другого балкона и индийской едой из ресторана внизу.
Хочется стоять так и дальше: разглядывать город снаружи, шторы и обои в цветочек внутри, вспоминать белые стены с неярким серым узором в своей питерской спальне и икеевский шкаф молочного цвета. Но через полчаса мне нужно выехать в аэропорт, так что пора открыть свой нынешний шкаф, оклеенный пленкой под дерево, и собрать наконец одежду.
Проблема в том, что я понятия не имею, что взять с собой. У меня нет здесь любимых вещей, все они выглядят одинаково. Изнутри мой шкаф напоминает стойку с базовой коллекцией Uniqlo. Удобные неяркие шмотки из приятных тканей, они хорошо сочетаются друг с другом и
Ознакомительная версия. Доступно 7 из 33 стр.