Горизонталь - Виталий Штольман

«Убей-убей!» – вопили голоса.

– Да знаю я. Задолбали. Тебе еще чего надо? – заорал Кольцов, отмахиваясь руками в темноте. – Апрель! Спи еще!

Комар раз за разом надоедал своим жужжанием возле, чем еще больше выводил из себя Санёчка.

– Че ты жужжишь? Отвали!

Тишина. Кольцов начал немного прикипать, однако комар снова разрезал пространство своим жужжанием. Сначала оно казалось фантомным, надуманным, но потом бац – и уже где-то возле уха издает громкие звуки, намереваясь испить человечьей кровушки. Санёчек подскочил, включил ночник. Его враг затаился, чтобы в нужный момент снова нанести удар. Кольцов крутил головой, но жужжащего не было.

– Может, улетел? – подумал он и лег спать.

«Убей-убей!»

Спустя пару минут одинокий летчик снова начал свой бой. ПВО долбило вслепую. Самолет мастерски уходил от нападок с земли. Он не бил, он давил морально своим жужжанием.

– Почему комары летят всегда к уху? – размышлял Санёчек во времена затишья меж битвами.

Так и уснул он, не добившись победы. Толком и не спал, ибо коварный враг насиловал и так заветренный мозг психологической звуковой атакой да налетами на бледную кожу страдальца.

Голова гудела. Тело трясло. Но надо было идти на работу. Терпеть эти коробки, картон и китайцев. Кольцов думал только об одном: о грядущем авансе и порохе, который пойдет по его дыхательным путям. Однако мечтам осуществиться не удалось, когда на проходной его пропуск не сработал. В отделе кадров тучная китаянка на ломаном русском небрежно объявила, что Санёчек уволен за прогулы, ибо сие перечит политике их компании. Кольцов негодовал, матерился, но так и ушел ни с чем. Разбитый и сломленный, он побрел домой. Из почтового ящика торчали бумажки. Выдернув их, пробежал глазами по тексту. Угрозы об отключении электричества и газа за неуплату. Смял и бросил на клумбу. Цветы на ней вряд ли взойдут в этом году.

На кухне Санёчек взял огромный нож для мяса и сел на табуретку. Прикинул, как лучше порезать вены, чтобы не откачали. Попытался порезать.

«Беги отсюда! Беги!»

Стало страшно! Не смог по живому! Этим же ножом он срезал бельевую веревку и скрутил петлю. Получилось неплохо. Достойная петля для самоубийства. Хоть в чем-то Кольцов оказался хорош. Привязал ее к люстре. Встал на табуретку. Накинул на шею.

«Беги отсюда! Беги!»

Постоял пару минут. Спрыгнуть с табуретки не решился, но и петлю снимать не стал.

– Да куда бежать-то?

– Беги отсюда! Беги!

– Идите на хер! Сил уже нет вас слышать. Как же башка раскалывается. Самоубийцы ж попадают в ад, – размышлял он, как о чем-то обыденном, – это получается, что маму там я не увижу, она сто пудов в раю, Кузьма там, Микола непонятно, все эти их мутки с Богом, ничего не понятно, а надо бы попрощаться по-человечески!

Санёчек скинул с шеи петлю, спрыгнул с табуретки и спешно отправился на кладбище. Все в его жизни было просто, вот и из жизни он решил уйти таким же простым решением. Почти ничего его не держало на этой земле. Всеми брошен, всеми забыт, никому не нужен. Ни бывшим возлюбленным, ни детям. Друзей у него больше и не осталось. Кто сгинул, кто сидит. Виталя вон выбрался в люди, но он не звонит, не пишет, забыл, зазнался или зажрался. Да и черт с ним!

Голоса на кладбище стихли, как только ноги занесли Кольцова на дорогу, разделяющую сотни и тысячи могил на районы и кварталы. Было здесь все, как в городе – улицы, дома, квартиры. У кого-то в два-три этажа, у кого-то в один. Кто-то довольствуется деревянным крестом с табличкой, оповещающей об имени и датах рождения и смерти, а кто-то архитектурным ансамблем с мраморными плитами и картинами, изображающими в лучшем виде усопшего. Обычно бандиты не скупились своим, даже если сами и пришили братка. Но кто бы тут ни отбывал свой срок в вечности, почти каждый желал выставить себя повыгоднее, чтобы проходящие мимо люди в будущем читали и выдавали что-то типа: «Ого, заслуженный конюх района!» или «Заместитель директора прицепного завода по тому-то, тому-то или тогда-то, тогда-то!» Какая-то прям призрачная ярмарка бахвальства. А смысл? Ведь путники забывали о надписях спустя секунды, натыкаясь на новый предмет любопытного внимания.

Свернув на тропиночку, Санёчек еще поблуждал, вглядываясь в надписи на могилах. Идти куда – он примерно знал, но его топографический кретинизм на кладбище всегда обострялся. Рядом со своей бабкой квартировались Микулай и Кузьма. Два брата-акробата. Им даже плиту одну на двоих сделали. Тут уж батя не поскупился. Даже с фотографией. Гуськи на фоне речушки по-братски обнимаются. Кольцов помнил эту фотографию. Когда-то давно в его жизни была Юлиана, хорошая девица, и ездили они с пацанами куражить к ней в деревню. Оттуда, собственно, и кадр.

– Ну, здоро-о-о-ова, Гуськи! – не сильно громко поприветствовал друзей Санёчек и огляделся по сторонам: по кладбищу туда-сюда блуждал народ, готовящий могилы к Пасхе. Он не хотел, чтобы его услышали. – Ну как вы там? Слыхал, Микола, братишка наверх тебя мутанул? С самым верховным добазарился! Какой он, да? Краса-а-а-а-ва! А ты знаешь, каково ему там сейчас? Не зна-а-а-а-ешь! А я знаю! Виделись как-то. Кузьма, а ты чего молчишь? Расскажи брату! Не хочешь? Ну, тогда я расскажу! – Санёчек рассказывал мрамору историю о своем странном сне, когда к нему заявлялся Гусёк-старший. – Ну че, покурим, да пойду? К матери еще надо заглянуть, она ж тоже того, – Кольцов прикурил одну сигаретку, затем вторую и воткнул их в землю, прикурил себе, задумчиво затянулся. – Кузьма, скоро буду, жди! По той же статье, что и ты! К гарпиям! Надоело