Горизонталь - Виталий Штольман
Отвертеться не вышло. Дальше все по классике. Допросы. Били. Допросы. Подписка о невыезде. Допросы. Бесплатный адвокат, лишь отбывающий свой номер. Что он был, что нет, погода не менялась. Появились какие-то голоса в голове. Разобрать их не выходило, но они напоминали приглушенный крик. Еще и в газете местной напечатали. На развороте. Какая-то падла сфотографировала, когда Кольцова паковали, и продала снимки журналюгам, а те сделали свое дело. На главной странице «Вечернего Белосветска» теперь светилась его морда, а сверху надпись: «Отец пятерых детей пойман с наркотиками. Позор!» Откуда они про Алису узнали, стоило только догадываться, а пятый-то вообще еще не родился. Эх, журналюги! Санёчек радовался лишь тому, что мама не дожила до такой славы. Сердце ее б точно не выдержало. Ему-то плевать, на улицах сие – слава, а вот в кругах приличных людей – позорище.
Остался Санёчек как та бабка с разбитым корытом из сказки, только еще и с перспективой сесть, лишением прав навсегда и учетом в наркологии, куда надо было периодически захаживать и доказывать, что ты чист. А бросать это дерьмо Кольцов не собирался. У любого наркомана голь на выдумку хитра. Просишь детей пописать в баночку, а у него-то их полно, особенно мелкая – вообще лишних вопросов задавать не будет. Затем переливаешь в презерватив и на нитку привязываешь к ремню, так и болтается он до востребования в штанине. Да, есть свои минусы. Может порваться, поставив в неловкое положение, но когда это кого останавливало? Зоркий нарколог хоть и смотрел во все глаза, однако ж ловкие руки Санёчка делали все как надо, отчего раз в месяц покидал он сию здравницу с заветной записью в журнале врача.
Прав его еще не лишили, даже не забрали до суда, можно было таксовать, но не на чем, да и в долг больше никто не давал после всеобщей известности. Пришлось устраиваться на пешую работу, благо кто-то из администрации области дал добро китайцам построить завод по производству мебели – ну как завод, несколько ангаров со станками, где уже по осени был невыносимый дубак. Зато давали фуфайки, на спине были огромные китайские, непонятно что обозначающие иероглифы. С восьми утра до семи вечера приходилось гофрировать картон. Обедал он на ходу. Курить почти не удавалось. Все время туда-сюда сновали китайцы из руководства с планшетами и секундомерами. На ломаном русском они орали: «План-план! Время-время!» Рыночная экономика не щадила белосветских работяг. Изначально зарплата выходила неплохой, но вычитали за все. Оставалось с гулькин нос, но это было все равно больше тех грошей, которые можно было заработать в любом другом месте, ну, кроме такси, конечно же, и торговли алхимией. И так шесть дней в неделю.
Жизнь Санёчка превратилась в самый настоящий ад. Осень он почти не помнил. Работа. Работа. Работа. Дом с орущими детьми. Работа. Работа. Работа. Появляющиеся голоса в голове усиливались и стали отчетливее, они кричали: «Беги отсюда, беги!» – затем притихали во время редких тусовок у Русланчика. Всю бригаду алхимиков, правда, потом накрыли, пришив лет по двадцать. И понеслась снова серость. Работа. Работа. Работа. Наркология. Голоса периодически напоминали о себе, Кольцов пытался не обращать на них внимания. Звуковая битва продолжалась целую вечность. Это было невыносимо.
Он спешно потягивал папиру и наблюдал, как картинно падает снег. Большими и крупными хлопьями ложится вместе с братьями на землю. Вероятно, растает к следующему дню, а может и нет. Близкие к фильтру затяжки опасны для губ, обжигают, но Санёчка сие лишь вывело из ступора.
– Ну у меня и жизнь, хоть за хер держись.
– План-план! Время-время! – ниоткуда появился китаец с планшетом. – Вититаю-вититаю!
– Да задолбал ты, вититаю! – передразнил его Кольцов. – В могилу нас сведете, ироды.
– Вититаю-вититаю! – орал начальник.
– Ударь. Ударь. Ударь! – вновь объявился внутренний голос.
– Да иди ты!
– Тего сказала? Вититаю есе! Вититаю!
– По-русски базлать научись сначала, баран.
– Вититаю-вититаю!
Картон снова ждал своего часа.
В январе был суд, дали полторашку условно – лучшее, что могло произойти в такой ситуации. Еще и Эвелинка разродилась. Мальчик. Четыре двести. Богатырь. Она назвала сына Ванькой. Санёчку было уже все равно, ибо он приходил домой и просто падал, когда вокруг происходил ураган детского веселья. Держался он лишь на мечтах о своем единственном выходном, который тратил на изменение сознания. Кузьма пугал его адом после смерти, но ад Кольцов познал еще при жизни. Мозг плавился. Иногда возникало чувство, что это какой-то дурной сон. Вот-вот он проснется! И все хорошо! Мама жива, накормит своим борщом. Потом с пацанами поедет воровать металл. Нет всех этих детей, Эвелинки, Вики и других мутных баб. Он только что откинулся, и впереди вся жизнь. Сколько себя ни щипал за бока, ничего не происходило.
В феврале объявилась Вика. Она и раньше звонила, но Санёчек ее игнорировал. А что ей сказать, когда денег на Алиску нет? Выяснила как-то, где живет Эвелинка, и поджидала у подъезда. С мужем. Здоровый верзила. Ничего не подозревавший работяга, уставший после тяжелого трудового дня, попал в семейную драму.
– Ты мне когда деньги вернешь, сволота? – с ходу начала орать на Санёчка Виктория.
– Не тебе, а Алиске.
– Какая разница? Ты ни мне, ни ей не платишь.
– А тебе и не должен! Это вон к этой каланче все вопросы.
– Я – не каланча, я – Роман! – пробасил новый муж его бывшей. – Еще раз назовешь меня каланчой, я тебе въебу. Понял?
– Накажи и бе-е-е-е-ги. Накажи и беги! – проорал голос