Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Михаил кивнул, не поднимая головы.

— Потом назвал причиной голод. Совершенно справедливо. Но если бы ты решил, что это чужая воля велит тебе отнять пищу, сидеть здесь было бы тяжелее.

— Она и не велела. Я ничего не отнял.

— Хорошо. Именно это я и видел. Остальное мне неизвестно.

Я потёр здоровой ладонью лицо. Щетина кололась, разбитая губа мешала говорить. Я злился на Руднева за осторожность: хотелось получить возражение, такое же ясное, как распоряжение сменить мокрую рубаху. Вместо этого лекарь оставил наедине с вопросом, от которого я много лет уходил, всякий раз выбирая другое занятие.

— У нас это назвали бы защитной реакцией психики.

Руднев повторил последнее слово, примеряя произношение.

— Душевной?

— Скорее… ум так защищается. Чтобы не думать всё время о том, чего вынести не можешь. Находишь объяснение, с которым легче жить, и привыкаешь. Я говорю «симбиот» — значит, мы друг другу полезны. Значит, я уже не жду от него вреда. Даже когда ничего такого он мне не обещал.

Алексей Матвеевич поправил очки, хотя читать было нечего.

— Он тебе вообще ничего не обещал.

— Зато сделал. Без него я бы умер ещё в той бане. А если не там, так под Эйлау. Или потом, когда…

Я оборвал себя на полуслове. Перечислять все случаи означало снова пройти через слишком многое, к тому же Руднев присутствовал при большей части.

— Я бы уже столько раз умер, что считать надоело. И теперь должен лежать ночами и думать, когда он решит забрать плату?

Вопрос вышел громче, чем хотелось. За стеной перестали рубить, кто-то кашлянул. Я подождал, пока работа возобновится, и продолжил тише:

— Вы говорите, рост остановился, кости почти исправились. Дальше что? Он закончит тело. А со мной закончит? Я про себя, понимаете? Про того, кто сейчас с вами разговаривает.

Руднев не ответил сразу.

— Ты замечал, чтобы забывал себя?

— Я и без него забываю. Голоса, лица, обычные вещи. Не помню запах собственного дома. Того, прежнего. Иногда вспоминаю здешнюю деревню, а там будто не я жил. Или уже я. И попробуйте разберите, что от времени, что от чужой памяти, а что от него.

Он потянулся к узлу, лежавшему у стены, и остановился. Обгорелая щепка оставалась завернута в ткань. Доставать её сейчас значило использовать ребёнка из прошлой жизни как доказательство в споре, который не имел к нему отношения.

— Сегодня под водой я перестал бояться. — На миг. Не потому, что придумал, как выбраться. Просто тело позволило ещё немного. И я подумал: успею. Может, это я решил. А может, ему всё равно, кого тащить на берег, пока есть возможность двигаться.

— Ты тащил людей и прежде, когда не знал, что можешь уцелеть.

— Прежде я тоже не всегда понимал, что делаю.

Руднев устало потёр переносицу. Он выглядел человеком, которого попросили определить болезнь без осмотра и требовали немедленно пообещать выздоровление.

— Михаил, я не могу сказать, что ты останешься прежним. Никто не остаётся. Но и говорить, будто внутри тебя кто-то готовится занять освободившееся место, у меня оснований нет. Ты боишься возможности. Она от этого не становится ни доказанной, ни невозможной.

— Прекрасно утешили.

Лекарь вздрогнул, как от случайного толчка. Я сразу пожалел о тоне.

— Простите.

— Я тоже хотел бы тебя утешить. И меня самого это касается. Мне ведь хочется, чтобы твой пассажир однажды согласился пожить ещё у кого-нибудь. Очень хочется. Потому и спрашиваю: сколько в нашем названии наблюдения, а сколько желания.

Я перевел взгляд на руки Руднева. Лекарь сцепил их на коленях; большой палец медленно растирал сустав соседнего. Ему было пятьдесят с небольшим, возраст, который в прежней жизни не счёл бы старостью. Здесь я видел перед собой уставшего человека, пережившего множество чужих ран, дурной пищи, холода и бессонных ночей. Никакое сравнение с прежним временем не помогало.

— Вы не думаете, что вместе с ним получите что-нибудь лишнее?

— Думаю. Потому и не подставляю тебе руку каждый вечер. И Щеглову не позволил…

Руднев замолчал. Это имя вошло в разговор слишком легко, а дальше говорить стало трудно обоим.

Из-за двери донёсся голос Кочетова: он спрашивал, можно ли занести котелок. Я ответил не сразу. Семён, решив, что не расслышали, повторил громче, и Руднев велел входить. Молодой солдат поставил еду на лавку, старательно не глядя на них, хотя совершенно очевидно понял, что помешал. Потом ушёл, забыв забрать пустую миску.

Я ел медленнее, чем прежде. Голод ещё держал, но уже позволял замечать вкус. В похлёбке попадалась разваренная крупа, пахло луком и дымом. Руднев взял себе немного, соскрёб ложкой прилипшее ко дну и заметил, что Климов опять ухитрился выпросить еды на всех.

— Я всё равно буду называть его симбиотом.

— Называй, но не потому, что доказал.

— Я услышал.

— Просто иначе страшно. Всё время страшно. Даже когда всё хорошо, когда ничего не болит и люди радуются, что я могу работать за двоих. Я не хочу каждый раз думать, сколько меня ещё осталось.

Он удивился, как спокойно это получилось произнести. Руднев подвинулся и снял с верёвки подсохшую рубаху. Проверил ворот, погрел ткань у печи и подал так буднично, будто мы весь вечер обсуждали погоду.

— Тогда не будем сейчас. Рука у тебя твоя, сколько бы ты ни сомневался. Поднимай осторожнее.

Хотелось спросить, узнает ли Руднев перемену, если однажды с ним станет говорить кто-то другой. Но усталость оказалась сильнее страха.

Когда мы улеглись, Алексей Матвеевич некоторое время шарил в карманах, разыскивая маленькую записную книжку. Я слышал, как скребёт перо, и смотрел на полоску света под дверью.

— Только лишнее не записывайте.

— Ты про что?

— Про защиту психики. То что написано пером не вырубить топором. Бумага все стерпит, но лишнего все таки не стоит.

Перо остановилось. Руднев закрыл книжку.

— Хорошо.

* * *

Следующие два дня ушли на новую переправу и ожидание, пока подсохнет поклажа. Я чувствовал себя слабее, чем привык. От резкого движения подступала тошнота, а перевязанная рука плохо держала вес; незнакомая внутренняя работа шла своим порядком и не собиралась сообразовываться с дорожными планами.

Ваня сначала прятался за матерью. На второй день подошёл сам, показал оторванный ворот рубахи и спросил, почему я не развязал тесёмку. Пришлось объяснить, что не сумел найти