Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

— Теперь буду знать, — с улыбкой произнес я.

Ваня остался доволен и отправился разыскивать отца. Руднев наблюдал из дверей, но ничего не сказал.

Когда пришло время грузить ящики, Кочетов решительно отстранил его от края подводы. Семён смутился от собственной дерзости, покраснел и стал объяснять, что Руднев запретил, а они с Павлом справятся.

— Верёвку под днище пропусти, — сказал он только. — За крышку не бери.

Ящик подняли без меня. Это оказалось обиднее, чем ожидалось, и одновременно принесло такое облегчение, что пришлось отойти за телегу, будто проверяя заднее колесо.

Жилин ехал с нами до самого Омска. О сломанной поперечине он больше не спрашивал. Аксинья иногда передавала мне кусок хлеба или варёную репу, завёрнутую в край чистой тряпицы. Каждый раз говорила, что осталось лишнее, хотя по тому, как Ваня провожал еду взглядом. Я понимал цену этой щедрости и делил её с мальчиком.

Поздним вечером, на последнем постое перед городом, я достал забытый в кармане обломок карандаша. На чистой стороне дорожного листка записал сегодняшнюю дату, имена спутников и вопрос, который не решился задать Рудневу. Прочёл, долго смотрел, затем зачеркнул только вопрос. Имена оставил.

Утром над дорогой стояли белые облака. В низинах ещё блестела вода, но колёса уже шли по сухой, затвердевшей колее. Климов показывал впереди место, где скоро должен был открыться Иртыш. Мы сидели с Рудневым, и я впервые за несколько дней не прислушивался к тому, что происходит внутри собственного тела.

Омск, лето 1816 — осень 1817 года

Город начался для меня не с крепости и даже не с Иртыша, а с канцелярии, где три человека почти час решали, кому именно я теперь принадлежу.

Бумага, с которой мы дошли от Польши до Омска, успела промокнуть на переправе, высохнуть у костра, пропахнуть дымом и получить по краю бурое пятно, происхождение которого я предпочитал не выяснять. Здесь её разгладили на столе, прижали чернильницей и читали так, будто между строк мог прятаться отдельный приказ лично для каждого из присутствующих.

Руднёва определили быстрее. Военный госпиталь нуждался в людях, а врач с походным опытом, переживший несколько кампаний и умевший работать там, где инструментов меньше, чем раненых, оказался полезнее, чем он сам ожидал.

Со мной вышло хуже.

— Фельдфебель, — сказал капитан Ладыгин, ещё раз глядя в бумагу. — Грамотный?

— Пишу, считаю.

— Чертить умеешь?

Я уже открыл рот, чтобы ответить привычное «смотря что», но вспомнил, что здесь это может оказаться не шуткой.

— План снять смогу. По образцу — тем более.

Ладыгин поднял глаза.

— А откуда фельдфебелю планы снимать?

— За двенадцать лет службы чего только не заставляют делать.

Это объяснение его устроило. Мне дали несколько дней принять людей, которых определили в гарнизонные команды, сдать имущество и освоиться. Потом внезапно отправили не на плац, а к человеку по фамилии Зорин, который заведовал частью бумаг при штабе и относился к любому неправильно поставленному числу как к личному оскорблению.

На третий день я понял, почему обо мне вспомнили. В Омске создавался штаб Отдельного Сибирского корпуса. Бумаги шли о границе, постах, дорогах, казачьих командах, припасах, людях, которых надо было отправить на сотни вёрст и каким-то образом потом вернуть. Война закончилась, но армия никуда не исчезла — она просто перестала стрелять в французов и начала считать мешки с мукой.

Мне это неожиданно понравилось.

Не сама канцелярия. От запаха чернил, свечного сала и старой бумаги я уже через час начинал мечтать о самом грязном походном котле. Понравилось другое: здесь впервые за много лет от меня требовали не только крепких ног, громкого голоса и умения заставить двадцать человек одновременно делать одно и то же.

Зорин дал мне ведомость и велел сверить её с двумя предыдущими.

Я просмотрел первую, вторую, третью. Потом вернулся к первой.

— Здесь шестьдесят четыре пуда.

— Вижу.

— В прошлой — пятьдесят восемь. Людей столько же. Лошадей на две меньше.

— И что?

— Ничего. Только ниже написано, что расход уменьшился.

Зорин перестал писать.

— Ты её один раз прочитал.

— Два.

— Первую ведомость?

Я посмотрел на него и понял, что соврал поздно.

— Может, три.

На самом деле одного раза мне хватило. Я видел строчку почти так же ясно, как несколько минут назад: неровная шестёрка, клякса возле слова «овёс», чужая подпись справа. Не фотография — если бы меня спросили о каждой запятой, я бы запутался. Но цифры и расположение строк остались внутри удивительно чисто.

До Омска я уже замечал, что память стала лучше. После ранений я помнил, кто держал меня за плечо; после ночных переходов — где именно стояла повозка; после разговоров — формулировки, которые раньше растворились бы через неделю. Я списывал это на привычку выживать. Теперь впервые подумал, что привычка здесь ни при чём.

Вечером я рассказал Руднёву.

Он снял очки, протёр их краем рубахи и спросил:

— Таблицу умножения лучше помнить стали?

— Её я и раньше знал.

— Жаль. Был бы хороший опыт.

— Алексей Матвеевич.

— Что?

— Я серьёзно.

Он перестал улыбаться.

Мы проверяли меня до полуночи. Руднёв читал страницу из старого медицинского руководства, потом закрывал книгу и через час спрашивал отдельные места. Я не повторял текст дословно, но содержание удерживал почти целиком. Потом он достал список лекарств с дозировками, дал посмотреть несколько минут и спрятал.

Наутро я восстановил большую часть.

— Это не память, — сказал я. — То есть память, но не новая. Я же не вспоминаю то, чего не видел.

— И слава богу.

— Почему?

— Потому что если вы завтра начнёте цитировать книги, которых никогда не читали, мне придётся признать существование души в гораздо более неприятной форме, чем учит церковь.

Я усмехнулся, но мысль осталась.

Симбиот менял не только мясо и кости.

Тогда я ещё не понимал, насколько это окажется полезно.

Тем временем. Петербург и Омск, 1816–1817 годы

Пока я учился различать омскую пыль по вкусу и пытался понять, почему один склад выдаёт овёс по одной норме, а соседний — по другой, в Петербурге на Сибирь снова смотрели как на длинную полосу земли, которую удобнее было представлять на карте.

После войн с Наполеоном империи предстояло