Свадьба в Чертолесье - Полина Ивановна Луговцова
— Словами трудно объяснить, тебе надо самой все увидеть.
— Ах ты, хитрец! — Она притворилась сердитой. — Заманишь меня в свою деревню, а потом не выпустишь!
— Нет, что ты! Против воли у нас никого не держат! — поспешно заверил Мирон, и Алиса рассмеялась, потешаясь над ним, а заодно и над всем этим странным разговором.
— До моего восемнадцатилетия еще целых пять лет! Слишком далеко, чтобы загадывать.
— Я не загадываю. Я знаю.
— Ну ладно, поживем — увидим! — отмахнулась Алиса, сдаваясь.
В тот день они болтали еще долго. Река вдали переливалась, меняя цвет от полуденного золотисто-медового до серебристо-свинцового, когда солнце, перевалив через зенит, начало медленное и величественное нисхождение к краю земли, чтобы почить в хвойной колыбели темного прохладного леса. Время текло вязко, тягуче, как смола, застывая в янтарные капли, в которых навеки запечатлевались их голоса, смех и тишина долгих пауз, когда их взгляды были красноречивее слов.
Мирон рассказывал ей о своей деревне — затерянном в лесных дебрях уголке, куда не доходили дороги и случайные люди.
— Она называется Неведань. — Он произнес это благоговейным шепотом, будто говорил о древнем божестве.
— Похоже на «невидаль», — заметила Алиса.
— Неведань — значит, неведомая для других, — пояснил Мирон. — Туда ведет опасная тропа через болота. Тот, кто не знает пути, пропадет.
— Как же вы живете? Где берете продукты, одежду, лекарства?
— Нам лес много чего дает: грибы, ягоды, орехи. Рыбу ловим, овощи сажаем — картошку, морковь, капусту. Одежда тоже своя: женщины прядут, ткут, вяжут из шерсти, шьют изо льна. Тулупы, обувь из шкур делают. Ну а из трав лекарственные снадобья готовятся, этим травницы занимаются. В мастерских лепят посуду из глины, плетут корзины, ложки из дерева вырезают. Подушки, перины, одеяла набивают утиным пухом. Время от времени мужики выезжают в поселок с подводой, везут на продажу наши товары, а на вырученные деньги что-нибудь там покупают — муку, крупы, конфеты-пряники всякие, но это не от нужды, а так, побаловаться. Нам от мира ничего не нужно, у нас все есть, — с гордостью подытожил он и добавил с лукавым прищуром: — Все, кроме невест.
— Что-то сомневаюсь я, что невесты соглашаются пойти за женихом в такой медвежий угол! — усмехнулась Алиса, представив себе эту жизнь: почерневшие избы с маленькими оконцами, затянутыми чем-то мутным, а в них — люди, корпящие за работой и с утра до ночи не поднимающие головы.
— Конечно, соглашаются, ведь это лучшее место на всем белом свете, — ответил Мирон без тени сомнения. Помолчав, словно собирая воедино картину, которую видел внутренним взором, он вновь заговорил, на этот раз о лесе: о соснах, пронзающих макушками небо, о березовых рощах с земляничными полянами и россыпью груздей, прячущихся под прелой листвой, о филине, чье уханье разносится в ночи, заставляя замирать сердце, о сизоворонках, вспыхивающих в листве изумрудными и бирюзовыми перьями, точно осколки неба, застрявшие в ветвях.
Алиса слушала затаив дыхание. Ей казалось, что он рассказывает о каком-то другом, волшебном мире, который может существовать лишь в книгах или фильмах. Перед ее глазами оживали образы: вот пушистая лисица подобралась к самой околице и стоит, припав к земле и принюхиваясь, чтобы определить, в какой стороне курятник, вот лось, огромный и угловатый, как скала, вышел к ручью напиться воды, а вот барсук копошится у склона оврага в поисках места для новой норы. Еще Алиса узнала, что иван-чай распускается лиловыми свечами, и что зверобой, собранный в правильный день, всю зиму хранит в себе силу солнца. А вот о том, что папоротник цветет лишь одну ночь в году и тому, кто найдет его цветок, откроются все тайны мира, она уже слышала где-то, но не верила, считала сказкой. Теперь же, когда ей об этом рассказал Мирон, у нее не осталось никаких сомнений.
— А люди из вашей деревни? — спросила она, дождавшись паузы. — Какие они?
— Хорошие у нас люди, добрые. Каждый занят своим делом и трудится на совесть.
— И кто же распределяет, кому каким делом заниматься? Есть у вас кто-то главный, тот, кто всеми командует?
— Волхв главный. Гордей его зовут. Он старый и очень мудрый, поэтому все его слушаются. Но он не командует, а советы дает, хотя с лодырей спрос у него строгий. Бывает, как глянет — сердце в пятки уходит. А может собрание собрать, чтобы общим судом наказание провинившемуся назначить. Еще он летопись ведет, которая от волхва к волхву передается. Там записано, кто когда родился, кто чей сын или внук, кто кому муж или жена. Но Гордей и без летописи всех помнит: имена, даты, возраст. У него голова, как книга! И телом он крепкий, как кедр. Все у нас на Гордее держится.
Алисе вдруг отчетливо представился этот древний старик с морщинистым лицом, жилистыми руками и глубоко запавшими глазами, глядевшими на нее так, словно она в чем-то провинилась и должна была держать перед ним ответ. Ей стало неуютно, и когда она заговорила, ее голос прозвучал почти шепотом:
— А ты уже знаешь, какое у тебя будет дело? Учишься чему-нибудь?
— Я травы собираю, коренья. Меня бабка Ульяна учит, она знахарка и травница. Я запоминаю, где что растет, когда собирать, как сушить.
— Здорово. А читать ты умеешь?
Он улыбнулся.
— Думаешь, мы дремучие? Нет, у нас люди грамотные, и книги есть. Я уже все перечитал! Самая любимая моя книга — о путешественниках, я ее читал три раза, там рассказывается о местах, где никогда не бывает снега, а деревья растут такие, что под одним листом можно укрыться от дождя, и птицы яркие, как цветы. Читать об этом — все равно что самому там побывать. Книги — это великое чудо! — Его глаза загорелись, и у Алисы защемило в груди — не от жалости, а от смутного ощущения, что в этом мальчишке из неведомой деревни есть что-то настоящее, чего нет в ее реальности, в мире дорогих вещей, вежливых улыбок и хороших манер.
— Расскажи о себе, — попросил Мирон, — и о городе. Какой он? Я никогда там не был.
Она поведала ему о лабиринтах улиц среди бесконечного множества сверкающих витрин и бетонных коробок, о толпах людей, которые вечно спешат, не замечая друг друга, о школах с громкими противными звонками, делящими жизнь на