Протокол "Панспермия" - Александр Науменко
Китай действовал тише и эффективнее. Три ледокола Народно-освободительной армии вышли к побережью Антарктиды под предлогом «научной экспедиции». На борту, по данным радиоперехвата, группа специалистов по дистанционному зондированию и взвод морской пехоты. Пекин не задавал вопросов. Пекин искал ответы самостоятельно.
Европейцы пребывали в растерянности. Брюссель созвал экстренное заседание Комитета по окружающей среде, на котором десять часов обсуждали «необъяснимые климатические аномалии» и не пришли ни к какому выводу. Кроме одного, чтобы направить «ноту обеспокоенности» всем странам, ведущим деятельность в Антарктиде.
Чайник щёлкнул. Корф налил кипяток, бросил пакетик. Встал у окна с кружкой в руке.
Москва внизу жила обычной вечерней жизнью. Машины, огни, силуэты прохожих. Никто из этих людей не знал, что под южным полюсом работает машина, способная превратить их мир в палеогеновый парник. Никто не знал, что в нагрудном кармане пиджака, висящего в прихожей, лежит мандат, дающий одному человеку полномочия определять судьбу цивилизации. Никто не знал, что этот человек стоит сейчас у окна в пустой квартире и пьёт чай из пакетика, потому что заваривать листовой ему лень.
Он достал телефон. Нашёл номер Берга. Палец завис над кнопкой вызова.
Разговор будет трудным. Берг спросит: «Вы рассказали?». Корф ответит: «Рассказал. Президенту и двадцати шести учёным. Под подписку. Остальной мир не знает». Берг скажет: «Этого мало. Нужна международная коалиция. Нужен открытый обмен данными. Нужна…». И Корф перебьёт: «Нужно время. Нужен контроль. Нужна гарантия, что никто не натворит глупостей». И они опять разругаются. И опять помирятся. Потому что деваться друг от друга им некуда.
Корф нажал кнопку. Длинные гудки. Один, два, три.
— Алло, — раздался голос Берга, хриплый, сонный.
В Антарктиде сейчас глубокая ночь, так как полярный день кончился, хотя понятие «полярный» теряло прежний смысл.
— Корф? Который час?
— Поздний. Собирайте вещи, Андрей Николаевич. Вы возвращаетесь к нам.
Пауза. Шорох, будто Берг сел на кровати.
— С какой стати?
— Мы нашли вход в сибирский тоннель. Мне нужен человек, который сумеет поговорить с тем, что на дне. Вы единственный, кто уже делал это.
— Я с ним не «разговаривал». Я ткнул пальцем в выключатель, и мне повезло, что палец не оторвало.
— Повезло. Именно поэтому мне нужен именно ваш палец.
Тишина. Потом, неожиданно, тихий смешок.
— Вы это отрепетировали, Игорь Станиславович?
— Всё утро.
— Ладно. Я прилечу. Но у меня условие.
— Слушаю.
— Михалыч. Если бурить, то с ним. Никаких ваших военных инженеров. Михалыч.
— Михалыч уже на объекте.
Снова пауза. Потом голос Берга, уже другой, без сонливости, без раздражения. Голос человека, который принял решение.
— Вы всё спланировали заранее.
— Я планирую, вы думаете. Помните?
— Помню. Вылетаю завтра.
Короткие гудки.
Корф опустил телефон. Допил чай. Поставил кружку в раковину. Постоял, глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле. Немолодой человек с бритой головой и усталыми глазами, стоящий на восьмом этаже над городом, который не подозревает, что его будущее зависит от тоннеля в сибирской тайге и трёх человек, готовых в него спуститься.
Он выключил свет на кухне. Прошёл в спальню. Лёг, не раздеваясь. Закрыл глаза.
За окном тёплый декабрьский дождь стучал по подоконнику, и в этом стуке, равномерном, настойчивом, неостановимом, слышалось тиканье часов, запущенных на дне мира.
Корф повернулся на бок. Завтра, через пять часов, начнётся новый день. Совещания, звонки, приказы, решения. Строительство ковчега. Не деревянного, не библейского. Ковчега из знаний, союзов и надежды, единственных материалов, которые человечество могло противопоставить машине, перемалывающей его мир в заводские настройки.
Он уснул. Дождь не прекратился.
***
Восемь месяцев спустя. Новосибирск. Академгородок.
Дождь шёл четвёртую неделю без перерыва. Не мелкая сибирская морось, привычная для апреля, а тяжёлый, тропический ливень, от которого асфальт парил, как сковорода. Температура за окнами бункера «Объект 312» держалась на отметке плюс тридцать два, и это в Новосибирске, в середине весны. Берёзы на территории Академгородка, не успевшие сбросить листву, стояли в мутной, рыжей воде. Обская губа вышла из берегов ещё в августе, затопив низинные районы города. Население эвакуировали. Те, кто остался, жили на верхних этажах, передвигаясь на лодках.
Андрей Николаевич Берг стоял у окна верхнего этажа, глядя на экран внешнего наблюдения. Камера на крыше показывала панораму, от которой сжималось сердце. Серое, набухшее небо, из которого непрерывно лилась вода, затопленные корпуса институтов, и самое жуткое, зелень. Буйная, неестественно яркая тропическая зелень, которая пёрла из каждой трещины, оплетала фонарные столбы, затягивала брошенные автомобили. Папоротники. Огромные, в рост человека, древовидные папоротники, которых в Сибири не было со времён мелового периода. Они вернулись. Споры, законсервированные в вечной мерзлоте миллионы лет, получили тепло и влагу, и взорвались жизнью, словно ждали этого момента.
— Палеогеновая флора, — пробормотал Берг, отхлёбывая из жестяной кружки чай.
Он похудел за эти месяцы на пятнадцать килограммов. Лицо обтянулось, скулы заострились, глаза запали, но горели всё тем же лихорадочным, почти маниакальным огнём. Спал он по три часа в сутки, на раскладушке, стоявшей прямо в серверной. Иногда забывал есть. Кофе заменил чаем. Сердце начало сбоить на четвёртом месяце непрерывной работы.
— Андрей Николаевич, — раздался за спиной знакомый голос. — Совещание через десять минут. Москва на связи.
Берг обернулся. В дверном проёме стоял Корф. Но это был уже другой человек. За восемь месяцев куратор проекта превратился из лощёного чиновника в нечто среднее между военным и учёным. Гладко выбритая голова осталась прежней, но лицо приобрело землистый оттенок человека, живущего под искусственным светом. На нём был не костюм, а полевой комбинезон без знаков различия. На поясе кобура с табельным ПЯ. На шее три пропуска разных уровней допуска. Глаза, когда-то холодные и расчётливые, теперь смотрели с усталостью человека, который несёт на плечах ношу, от которой не отказаться.
Их отношения изменились. Не стали тёплыми, так как оба были слишком жёсткими людьми для сантиментов, но из взаимного раздражения выросло нечто похожее на окопное товарищество. Они восемь месяцев жили в одном бункере, дышали одним рециркулированным воздухом, ели одну и ту же безвкусную армейскую еду из фольгированных пакетов. Они вместе хоронили мир, который знали. Это сближает сильнее, чем дружба.