Вертикаль - Виталий Штольман
– Предсмертная записка?
– Да.
– Меня винишь?
– Тебя! – Бумажка вновь исчезла в кармане.
– Шурик, убери ее с парапета! Я тебе буду по бутылке каждый день давать, отвечаю, только убери. Ты же можешь!
– Какие сегодня прекрасные звезды, не так ли? – очарованно вещал поэт.
– Шурик, давай вот не сейчас с этой поэтической хиромантией, хорошо?
– Я любил Пензу ни за что. Просто так. Нет в этом городе ничего, за что бы его можно было любить всем сердцем, а я любил. Как мать. Она родила меня. Я много, где бывал, много, где жил, мои глаза видели всякое. И прекрасное, и ужасное. Мой нос чувствовал и божественные запахи, и гниль. Уши мои слышали и льющиеся мотивы, и громогласные страдания. А сердце… А сердце мое всегда там, где оно впервые забилось. В провинциальном городе с редкой душой. Я любил его каждой клеткой своего бушующего организма. И люблю. Где бы я ни был, моя Пенза навсегда останется первой и незабываемой. Однако ж волею судьбы пути назад я больше не имею. Навек. С тоской. Вернуться бы. Хотя б раз в год. Чтоб не забыть, как выглядит она – моя вторая мать!
– Шурик! Какая, блять, Пенза? Что ты несешь? – Проникающий ужас захватывал Жеку, отчего потряхивало.
– Моя вторая мать.
– Это еще тут причем?
– Перестал возвращаться и забыл, представляешь? Забыл! – Хоть тот и стоял спиной к Маркину, было ясно, что он рыдает горькими слезами.
– Так, отряд самоубийц, завязывайте уже. Даш, ну ладно этот ебанулся в край, ну ты-то куда?
– Вниз. Ты мне изменил.
– Так сложились обстоятельства. Ничего уж тут не поделаешь!
– Ясно-понятно. Раскаяния от тебя не дождаться. Какие такие обстоятельства засунули твой язык в какую-то полуголую блядь? Я все видела. Глазами этими видела. Я знала. Я все знала. Я чувствовала! Кольцо пропало неспроста! Вселенная давала мне знак. Я знала. Я все знала. Я чувствовала!
– Прости, Даш!
– Бог простит, а я не прощу. Прыгну сейчас, и будешь носить этот грех всю жизнь. Он будет разъедать твою мелкую душонку изо дня в день, а я… Я буду приходить к тебе во снах. Понял, мразь? Думаешь, будешь счастлив с этой шкурой? Не будешь! Думаешь, она не узнает, из-за чего я сбросилась? Узнает! В Белске новости быстро разлетаются! Я буду всегда с тобой, отвратительным ощущением в голове… Каждый раз буду напоминать о твоей беспечной жизни.
– Даш, давай уже слезай, я все понял! Я плохой, но тебе-то зачем себя гробить? – Жека сделал шаг, рубероид предательски скрипнул под его ногой.
– Отошел! – заорала девчушка и занесла ногу над пропастью.
– Да, все-все! – он сделал пару шагов назад, – Шурик, вытащи ее оттуда, век тебе должен буду!
– Иногда человек подходит так близко к мечте, что не верит сему. Вот она, только протяни руку. Ну нет же! Быть не может! Всегда ж твердили, мол, мечты должны оставаться мечтами. Коллективный бред безликой массы, живущей для других, чтоб кто-то жил для них. Неподвижная убедительность свирепой нищеты, – стоя на парапете, поэт меньше всего думал об опасности, что ему угрожала при малейшем неверном движении, он жестикулировал руками во все стороны, как на выступлении в театре, – А сейчас ты видишь ее. Мечту. Еще шажок. Маленький шажок. Однако страх жизни без мечты пугает, и люди срут на них. Жиденько так. С запашком. Потом страдают оставшиеся годы, что не сделали этот шаг в бытовом вакууме. Душевная катастрофа.
– Ебаный рот, ты о чем там вообще мечтаешь?
– Увы! Когда-то я не сделал этот маленький шажок, и вот я здесь. Ты чувствуешь запах? Смердит. Болезненный тлен. Разложение. Истинная Каркоза. Жизнь покинула это место в изнеможении. Я твердо убежден, что разум теряет рассудок, оставив лишь искаженные напоминания в ловушке для душ. Здесь правит хаос. Реальности нет. Лишь серый цвет в руинах сознания. Ужас воплоти. Нет сил моих противиться сему. Мне захотелось на покой, но он мне только снится. Дань горю. Крайности, лишенные свободы. Призывы к мертвецам. Бесчисленные пятна крови. Я наказание постиг, когда забрел сюда. Бежать… Бежать я мог тогда, но не сейчас. Он знает обо мне, он в голове! – Шурик приложил указательный палец ко лбу, – Багровое небо без солнца и звезд. Его шепот сверху. Одно и тоже. Одно и тоже: «Они еще не знают, но ты нужен им. Ты – проводник! Ты – проводник!! Ты – проводник!!! Врата между цветами. Зеленый. Красный. Синий. Белый. И все закончится на том… На желтом!»
– Вы совсем ебанулись? Кто вообще решает проблемы самоубийством? Слезайте оттуда! Давайте, я вам психолога оплачу! Походите вдвоем! Дурак и дура! Ну, народ, хорош! Так нельзя! Я осуждаю всеми фибрами души! Выход есть всегда!
– А что это ты вдруг запереживал за меня? – ехидно продолжила Дашка, – Когда с бабой этой сосался, обо мне почему-то не думал.
– Я не знаю, что сказать в этой ситуации. Никто не знает. Да, я виноват перед тобой, но не мог иначе поступить.
– Ты себя слышишь вообще? Не мог не совать язык в эту манду?
– Я понимаю, что с твоей стороны это выглядит именно так. Я – мудак, я не ищу оправданий. Слезай, пожалуйста! Шурик, вытащи ее оттуда, как человека прошу тебя!
– Как человека? Он пялил меня тут, понял? Жестко пялил. И елда у него больше, и трахает он, как следует. Не то, что ты, недомужик!
– Слезай, потом это обсудим!
– Пиздит! – вполне буднично опроверг сказанное поэт, затем повернул голову, посмотрел на Жеку, посмотрел на Дашку, и полились рифмы из уст его:
И жизни не познав, подумай, дура!
На льду дуэт ведь не найдет тепла,
Натурам хрупким не до дел амурных.
Крупье собрал все ставки. Ставок больше нет.
Игра пойдет по-крупному.
Дуэль с той высотой – возня.
Узнать бы раньше фазы козней
И смысл тех вестей бесхозных.
Жизнь – тлен. Все понапрасну.
Ясно?
Где видный вздор? В чем выгода? Кому?
Смотри, что тебя ждет
В довесок к этому клейму.
Лишь взбалмошный взлет
И падение в ад.
Во тьму. В тюрьму.
Заход