Небесный этюд 3 - Слава Лунич

‐ С января возьмёте две группы? — спросил он. — Теорию полёта и самолётовождение.

‐ Возьму.

Когда я выходил, один из парней у верстака окликнул меня, держа в руке шатун.

‐ Товарищ капитан, а правда, что на «лавочкине» в лоб не страшно? Мотор впереди закрывает.

‐ Правда, — ответил я. — Если стреляешь первым.

Обратно я шёл по берегу Оки. Вода уже схватилась ледяными закраинами, а на середине течение несло шугу. На мостках у перевоза двое мальчишек рыбачили с длинными удилищами из орешника, и у одного на дне ведра бились три ерша.

В ночь на понедельник ударил мороз, и борова резали утром, пока не рассвело. Тимофей Ильич командовал одной рукой, резал Дусин деверь, кровельщик из артели, а я помогал ему держать. Потом палили щетину посреди двора, и над крышами поднимался белый дым.

Тимофей Ильич велел сразу жарить печёнку на сковороде прямо в печи, и мы ели её стоя у стола, обжигаясь, с солью и хлебом, пока мать не разогнала всех мыть руки. К обеду разнесла по соседям по куску. Астаховой отнесла самый большой и вернулась с пустой миской, обвязанной тряпкой.

Вечером, когда сало было пересыпано солью и уложено в кадушку, мать достала из-за божницы свёрток в носовом платке и развернула на столе. Там лежала сберегательная книжка.

‐ Это твоё. Я ж писала. — Мать подвинула её ко мне. — На первое время.

Записи в книжке шли столбиком с сорок третьего года, каждый месяц, и только одна строчка была расход, зимой сорок пятого. В декабре сорок седьмого отменят карточки и будут менять деньги: наличные один к десяти, а вклады до трёх тысяч рубль в рубль. Я закрыл книжку и подвинул обратно.

‐ Пусть лежат, где лежат. И дома денег много не держи.

Пока она убирала книжку за божницу, я сел писать в полк. Адресовал Кондрату на полевую почту, а в конце приписал поклон Бате, Петру и всем, кто спросит. Вышло полстраницы: доехал, мать здорова, ступеньку перестелил, борова закололи, с января учу курсантов теории. Про поликлинику написал специально для командира.

Перед сном мать сняла с гвоздя у двери мой планшет, чтобы обтереть, и нащупала внутри блокнот. Она села с ним к лампе и стала медленно листать.

Кондрат под фюзеляжем, одни сапоги наружу. Клава над лентами, метка на щеке в тени. Спиридоныч у котла с черпаком. Батя на подножке полуторки с поднятым пальцем. Косых на ящике. Пётр был два раза: на крыле с письмом на колене и у слухового окна под черепицей. Под каждым листом стояли число, место и фамилия, мать читала подписи вполголоса.

Дойдя до последнего листа, она вернулась к первому и перелистала всё снова, уже быстрее. Потом закрыла блокнот, разгладила клеёнку ладонью и положила его в сундук, поверх пачки писем, перевязанной веревкой. Верхние толстые конверты были надписаны моей рукой.

Ночью я проснулся на кровати за печкой. Мать стояла рядом в темноте и подтыкала мне одеяло с краю. Я не стал открывать глаза.

Утром девятого мая Вера держала мой пиджак за плечи, пока я привинчивал справа новый орден Отечественной войны первой степени, врученный в апреле в военкомате. Под гайку пошёл последний из трёх кожаных кружков, вырезанных Кондратом из старой краги, сорок лет пролежавший в сундуке завёрнутым в бумажку. Потом Вера помогла мне попасть в рукава, оглядела от ботинок до воротника и сняла с лацкана нитку.

В Воронеж мы приехали накануне утром ночным поездом из Рязани с внуками. Сын гонял по области Ан-2 и был в рейсе, поэтому Олю с Митей отпустили с нами. На вокзале нас встретил Николай, сын Петра: он с женой и Володей прикатил из Москвы на «Жигулях» днём раньше. Дом стоял на Придаче из сосны, с крыльцом на юг, сараем наособицу и наличниками с прорезью, а за крышами блестело водохранилище, которого в войну здесь не было. Пётр ждал у калитки: щека розовая и глянцевая, бровей нет. Обнялись мы молча, а внуки тем временем уже унеслись за дом.

Груш он после свадьбы посадил три. Одна вымерзла в первую же зиму, а две поднялись за домом и теперь доцветали, роняя лепестки на стол, который вынесли во двор. Митя с Володей с утра примерялись к нижней ветке.

‐ А ну слезьте, обломаете! — Маша погрозила им с крыльца полотенцем.

‐ Как твой батя велел, — сказал мне Пётр. — Одна, мол, всё равно вымерзнет. А ты опять к цвету приехал, а не к грушам.

Николай выставил телевизор к открытому окну, и, пока по нему шёл парад, женщины накрывали во дворе. Когда по брусчатке пошли «тридцатьчетвёрки», а за ними колонна ветеранов, Маша остановилась у окна с миской в руках и досмотрела до конца. На стол поставили пирожки с капустой, отварную картошку в укропе, первую редиску и холодец, который Оля раскладывала по тарелкам вслед за женой Николая. К обеду Пётр вышел к столу и разлил по рюмкам грушевую наливку.

‐ Коля, табуретку принеси, — бросил он через плечо.

Мы с Николаем поднялись одновременно. Пётр махнул мне садиться, и Николай пошёл в сарай, а вернувшись, поставил табуретку для Оли и сел напротив меня.

‐ Дядя Коля, курсантов-то у вас нынче много? — Он подцепил вилкой редиску.

‐ Две группы, как всегда.

Первую выпили за Победу, вторую за живых. Третью Пётр поднял стоя, и за ним встали все взрослые.

‐ За Ерёму. За Лапшина, за Ремизова. — Он посмотрел в рюмку. — И за всех.

Выпили не чокаясь. Володя на другом конце стола тоже встал и держал свой стакан с компотом так же, как дед держал рюмку, на уровне груди.

Почтальонша принесла телеграмму из Кирова: «ПОЗДРАВЛЯЕМ ДНЕМ ПОБЕДЫ ОБНИМАЕМ ВСЕХ СИТНИКОВЫ АРТЕМ НАСТЯ». Пётр прочёл её вслух и прижал к столу своей рюмкой.

‐ Сорок лет обещает мёду из того улья, — буркнул он. — Дождёшься от него.

Вспоминали Кондрата. Пётр рассказал Вере, как механик выводил на борту звёзды по своей бумажке и всё, что ломалось, комментировал одним словом «Завод».

‐ А в сорок третьем на Кубани, — Пётр повернулся к ней, — иду я на своём ястребке над самой водой, и море слева, первый раз в жизни увидел. Синее, аж глазам больно. Вот так это было.

‐ Петя, стынет, — сказала Маша.

Мальчишки к тому времени