Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Дальше по краю поля тянулись осыпавшиеся окопы, заросшие бурьяном, и на колу у тропинки висела доска с надписью дёгтем: «Мины». Мальчишка гнал по тропинке козу, обходя доску стороной. У самой насыпи в кустах лежал ржавый мотор, а чуть поодаль хвостовое оперение с облезлой краской, и по форме киля я узнал «лавочкина». Интендант спал, медсестра смотрела в другую сторону.

На остановках к вагонам сбегались ребятишки и бежали вдоль состава с криком «дядь, хлеба!», и из теплушек им бросали сухари и куски сахара. Медсестра отдала полбуханки мальчишке лет восьми, и он засунул её за пазуху и побежал к землянке. Я снял чемодан с полки и отдал двум девочкам банку тушёнки из своего пайка. Клавину банку с мёдом оставил.

В Минске комендатура помещалась в дощатом бараке на перроне. Пока я ждал штамп, у развалин водокачки немецкие пленные в длинных шинелях разбирали кирпич, обстукивали каждый молотком и складывали в штабели, а конвоир сидел на ящике и курил. В Смоленске над Днепром на горе стоял целый собор, а ниже от домов остались стены без крыш. За Вязьмой выпал первый снег, и на одиннадцатые сутки эшелон вошёл в Москву.

На площади перед Белорусским вокзалом шёл мокрый снег. С Белорусского вокзала на Казанский я добирался на трамвае с пересадкой, держа чемодан на коленях. У Комсомольской площади зашёл в коммерческий магазин и отдал почти всё, что было в кармане, за серый пуховый платок и кулёк конфет-подушечек. На Казанском вокзале у воинской кассы стояла очередь, все в шинелях, через полтора часа мне обменяли требование на билет до Рязани. Военный комендант вокзала, пожилой подполковник, поставил очередной штамп, не глядя на меня, и тут же протянул руку за следующим предписанием.

Рязанский поезд уходил вечером, вагоны были набиты до тамбуров, и всю ночь я простоял у окна, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения.

В Рязань поезд пришёл утром. Комендант станции вписал в предписание время прибытия и расписался. Над крышами за вокзалом высилась колокольня, я пошёл на неё, а от неё по адресу с конверта, который знал наизусть.

Город стоял целый: деревянные дома с резными наличниками, у хлебного магазина очередь с карточками, у рынка женщина продавала с лотка мороженую клюкву стаканами. Чем дальше от центра, тем ниже становились дома. На столбе у перекрёстка хрипел репродуктор, передавали сводку о выполнении плана по хлебозаготовкам. На окраине мостовая кончилась, и пришлось идти по замёрзшей колее. На углу у колонки две женщины наполняли вёдра, и одна, увидев шинель, смотрела мне вслед, пока я не свернул.

Сперва я заметил обновленный забор. Столбы стояли ровно, свежие слеги между ними ещё не успели посереть, а сам дом был недавно побелен. Крыша над сенями была перекрыта дранкой посветлее остальной. Калитка заперта изнутри на щеколду, и я дотянулся до неё поверх досок.

Из-за прясла на соседнем дворе высунулась коза, а за ней женщина в плюшевой жакетке с ведром. Она уставилась на меня, поставила ведро прямо в снег и подошла к пряслу.

‐ Колька? Матерь божья, Колька! Не признал? Дуся я. Постарела, видать. — Соседка вытерла руки о жакетку. — А мать на станцию ушла, к двухчасовому, она через день туда ходит. Ключ под ступенькой, ступай в дом.

Ключ лежал под нижней ступенькой в жестянке из-под монпансье. Третья ступенька прогнулась под сапогом и хрустнула.

В сенях пахло квашеной капустой и берёзовыми вениками. На кухне на бревенчатой стене висела карта из газеты, приколотая четырьмя гвоздиками, и на ней карандашом были обведены города от Волги до Кольберга. Последним стоял Берлин, обведённый другим карандашом и с нажимом. Над столом в рамке висела фотокарточка: парень лет восемнадцати в кепке и рубахе с вышитым воротом, без рубца на лице. Я постоял перед ней и вышел во двор.

В сарае за перегородкой хрюкнул и завозился боров, белёсый, щетинистый, такой, что едва поворачивался в загородке. Я постоял немного, вернулся в дом и сел на лавку у окна, откуда была видна улица.

Я увидел мать, когда она поворачивала к калитке с пустой кошёлкой. На ней было тёмное пальто и отцовы валенки с галошами, великоватые ей, и шла она медленно, глядя под ноги. Дуся окликнула её от прясла и показала на дом. Мать выронила кошёлку на снег и подняла голову к окну.

Я вышел на крыльцо и спустился к ней. Она стояла у калитки и не двигалась, пока я не подошёл совсем близко. Потом долго смотрела мне в лицо, подняла руку и провела по рубцу пальцами от брови вниз по щеке.

‐ Коля.

‐ Я, мама.

‐ А я к двухчасовому хожу. — Она взяла меня за рукав шинели и больше его не отпускала. — Ты ж не написал, каким поедешь.

— Прости, мам.

Дуся за пряслом вытирала глаза концом платка.

К крыльцу мы шли вместе, и на третьей ступеньке доска под моим сапогом хрустнула опять.

‐ Ступеньку-то забыл, — сказала мать. — Всегда ж её перешагивал.

‐ Забыл видно.

‐ За четыре года и не то забудешь. Отец всё перестелить собирался.

Обедать она посадила меня на отцово место под картой. Щи в чугунке достала из печи ухватом, к ним картошку в мундире, квашеную капусту с луком и хлеб, тонко нарезанный. Сама не ела. Сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем, а когда тарелка пустела, подливала, не спрашивая. Пуховый платок она развернула, погладила, сложила обратно и убрала в сундук, а конфеты высыпала в блюдце и поставила передо мной.

Говорила больше она. Борова без меня не резала, Тимофей Ильич обещал помочь, как ударят морозы. Картошки накопала одиннадцать мешков. Соседкина коза за лето объела вишню у забора, и Дуся в покаяние отдала полведра молока. Потом она спросила про Петра.

‐ Живой, — ответил я. — Жениться собрался. Все у них будет хорошо.

Мать кивнула, встала к печке и переставляла там ухватом чугунки, стоя ко мне спиной.

‐ А помнишь, ты в Трубеж провалился? — спросила она и, не дождавшись ответа, засмеялась. — Десять лет тебе было. Пришёл домой весь во льду, штаны колом стоят, а говоришь, что сухой. Отец тебя на печь загнал и до утра не пускал.

Я кивнул. Она рассказывала дальше: как я