Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев

а по оправе шла гравировка в три кольца: внешнее для объёма ядра, среднее для плотности, внутреннее, самое тонкое, для стихий. Камень был живой. Я чувствовал это даже от двери: он не спал, как та школьная чаша, а ждал, тихо и голодно, как ждёт хорошая гончая. Такие вещи делают в столичных мастерских под заказ, и читают они не только ранг. Они читают всё.

Именно то, чего я боялся тогда на школьном ринге. Свет и астрал из детской карточки, некроэнергия чёрного солнца и кровь, которой у Алекса Доу быть не могло. Разница была в том, что теперь между кровью и этим камнем стоял Владыка, а Владыка ещё ни разу мне не солгал. Только слово демона — плохая подушка безопасности, и спокойнее мне от этой мысли не стало.

Рядом с кристаллом стоял лаборант с подносом пробирок.

Слева над залом, на высоте второго этажа, тянулась галерея с балюстрадой. На галерее никого не было.

Зато у колонны возле выхода, привалившись к ней плечом, стоял Хант. Тяжёлая зажигалка крутилась у него на пальцах, гербом то к ладони, то от ладони, и он вёл взглядом каждого, кто подходил к камню. Всё как в тот раз в школе, только ставки выросли.

Эйра Чен ушла в зал одной из первых. Я видел через открытую дверь, как она взялась за рукояти, как внешнее кольцо вспыхнуло ровно и сильно, а внутреннее подёрнулось инеем, чистым и плотным, без единой мутной прожилки, и как один из лекарей в зелёном что-то записал. Лёд, одна стихия, так и уйдёт в протокол. Только иней на кольце лёг двумя слоями: по краю сухой и колючий, как зимний наст, а под ним вязкий и тяжёлый, как лёд на дне горного озера, которое не оттаивает никогда. Два разных льда в одном ядре. Камень их не различил, а я различил, и не впервые. Как и в школе, прятаться она не стала. Кайра кивнула, лаборант взял кровь, Эйра вышла и, проходя мимо меня, сказала одними губами:

— Они не почуют?

— Нет. — Она кивнула и ушла дальше по коридору, не оборачиваясь.

Алиса продержалась у кристалла дольше. Внешнее кольцо дошло до C-минуса и встало, как и тогда в школе, а потом внутри камня заколыхался мягкий радужный свет. Иллюзия, её базовая способность, с которой она жила с детства. Лекарь в зелёном кивнул и записал. Алиса отошла от камня с тем тихим спрятанным удовольствием, которое я давно научился у неё читать.

Дэмион взялся за рукояти так, как кладут руки на стол переговоров, когда хотят, чтобы собеседник увидел, что ты не держишь в них ножа. Внешнее кольцо налилось белёсым светом и поползло вверх, медленно и словно неохотно, до C-плюса, туда же, где остановилась старая школьная чаша. На секунду замерло. А потом камень что-то нащупал под его маской, и кольцо рывком проскочило дальше, до B-минуса. Внутреннее кольцо тем временем показало две стихии сразу: иней по краю и густую темноту в сердцевине. Лёд и тьма.

В зале кто-то тихо присвистнул. Лекарь в зелёном поднял голову от бумаг, человек из Бюро перестал писать и посмотрел на Дэмиона так, как смотрят на фамилию, которую нужно будет проверить по всем базам. Дэмион не изменился в лице, только пальцы на рукоятях на мгновение побелели.

Школьную чашу Отморозок обманул легко, а на столичный камень его маскировки уже не хватило. И то камень увидел не всё. Я смотрел, как ровно и тяжело идёт поток из его ядра в рукояти, и готов был поспорить на что угодно, что там уже полная B. Дэмион держал на себе целую ступень, и всё, что ему удалось спрятать сегодня, вместилось в один минус. Кайра посмотрела на него чуть дольше, чем на других, и молча записала цифру.

Лина получила свою честную C и ветер на внутреннем кольце за минуту. Она вышла, нашла глазами Дэмиона и кивнула ему, как кивают напарнику после удачно сданного зачёта.

— Доу, — сказал лаборант в дверях.

Я вошёл.

* * *

Кайра не подняла глаз от бумаг.

— Руки на рукояти, — сказала она. — Не напрягайся ассистент

Я взялся за рукояти. Бронза была холодной, как речная галька, и камень сначала не ответил ничем. Потом внешнее кольцо налилось светом, прошло через E, через D и встало на D-плюсе, там, где я и держал свою планку. А в глубине самого кристалла проснулся свет: тонкий, белый, болезненный, как свет, который пробивается через трещину в ставнях. Лекарь в зелёном кивнул. Свет значился в моей карточке с пяти лет, тут удивляться было нечему.

Следом поднялся серый туман астрала. Он поднялся медленно, закрутился внутри камня спиралью и застыл, будто прислушивался к чему-то. Второй лекарь тихо сказал первому слово, которого я не расслышал. Человек из Бюро что-то записал.

А потом снизу, из самой глубины кристалла, поползло третье.

Оно было тёмным, но не чёрным. Мертвечина в учебниках выглядит как дым или как гниль, а эта была похожа на тушь, которую капнули в воду: она расходилась тонкими нитями, и нити эти шевелились. Не расплывались, как положено мёртвой энергии, а шевелились, будто у них было своё мнение о том, куда им ползти.

В зале стало тихо.

— Некротика, — сказал первый лекарь в зелёном. — Но рисунок… Вы видите рисунок?

— Вижу, — сказала Кайра.

— Это не стандартная картина. Я такой не встречал.

— Встречали, — сказала Кайра ровно. — В учебнике Хольмана, глава о посттравматических изменениях ядра. Судя по рисунку у него контролируемое заражение некроэнергетикой разлома. Пациент у нас проходил инициацию с разрушенным ядром, так что мертвечина вросла в заплату и живёт вместе с ней. Редкий случай, но ничего удивительного.

Лекарь открыл рот, посмотрел на Кайру и тут же закрыл его. Я не знал никакого Хольмана, и что-то мне подсказывало, что лекарь в зелёном тоже его не знал, но спорить с главой медотсека на её собственной комиссии он не собирался.

Человек из Бюро продолжал писать.

— Кровь, — сказала Кайра.

Лаборант протёр мне сгиб локтя, ввёл иглу и набрал пробирку. Я смотрел, как тёмная кровь Алистера Пен-Искара медленно поднимается по стеклу, и ждал.

В глубине ядра на мгновение похолодело. Ни голоса, ни смешка, только холод, короткий и плотный, как ладонь, которую кто-то приложил изнутри к той самой ране, которую не должен был увидеть ни один кристалл в империи. Потом холод