Вертикаль - Виталий Штольман

– Ну да, это же норма для общества. Животный мир. Кто зубастее, тот и на вершине.

– Только и ты не маяк в ночи.

– Чего?

– Проблема этого поколения в том, что им стоило повзрослеть, но они активно сопротивлялись, все еще хватаясь за детство.

– Ты че охренел? – Жека замахнулся, чтобы втащить перегибающему палку мужику, но вовремя опомнился. Это ж Шурик. Пиздеть он мастер, но безобидный.

– Если ты решил, что тебе все дозволено и исходящее мудачество будут терпеть, будь готов к последствиям одиночества, ну или на край окружения терпил, позволяющим ебать их психику во все дыры. Наглое равнодушие!

– Шурик, ты испытываешь мое терпение? Будь ты годов на десять помоложе, я бы уж давно тебе нахлестал.

– Раньше я пытался что-то доказать тупым, затем просто слушал, охуевая… Теперь смеюсь. Они по-прежнему плюются слюной.

Маркину пришлось слегка пнуть поэта, ибо он никогда бы не заткнулся, сие лишь раззадорило блудливого до мысли пса.

– Эмоция убила идею. Всем плевать, зачем и ради чего живут люди. Главный вопрос теперь: «Как?» Как добыть еще пару порций ублажающих гормонов? Торжество гедонизма сужает рамки бедного общества. И обрели они разрушенный покой, не зная меры!

– Вставай, давай! Прохладно ночью, дурак ты рифмоплетский!

– Я дошел до возраста белых висков. Вот он уже финал жизни Маяковского, год до Пушкина. Это единственное, чем я мог с ними сравниться. Тридцать восемь и тридцать девять лет свободны, дальше Блок. К счастью, до этого окошка великим мне не стать, можно не переживать. Время еще есть, есть время. Я перестал думать о позоре. Я и есть позор. Позор семьи. Позор двора. Позор поколения. Виной всему литературка. Я выстроил ее вокруг позора и стал в этом чертовски хорош! Чудо признания взывает к музам, что стреляют со всех орудий. Раньше я выебывался просто так… Весело было. А сейчас что? Сейчас выебываюсь, ибо право имею. Кто мне его дал? Да, сам я себе его и дал, отчего стал писать размашистее и глубже… Попытка вылезти из жопы через творчество превратилась в страсть всей жизни. К слову, из жопы я так и не вылез… Жека, что останется после меня, а?

– Мне-то откуда знать? Ты уже задрал языком чесать. Я сейчас уйду, так и будешь тут пиелонефрит зарабатывать.

– Что останется после меня? Мои стихи? Не думаю! Жил-жил человек, а теперь только цветы на могиле. Потом и их не будет. Память? Не думаю! Ничего? Думаю, да! Миру плевать на тех, кто рассказывает правду о людях. Я бы мог врать, но увы… Нет сил, когда все врут вокруг! Показной похуизм начинается прежде всего с себя.

– И?

– Они не знают, зачем жить, но все равно хватаются за любые возможности еще подышать. Интуитивно. Без смысла. Просто так.

– А чего не знать-то? Чего ты лепишь? Жить надо по кайфу и все! Вот тебе и весь смысл! Ладно, надоел ты мне! Пойду!

– Помоги подняться!

– Шурик, ты весь грязный и в блевотне. Воняешь еще, как сортир на вокзале, меня перепачкаешь.

– Грязи боишься, когда сам в говне по пояс стоишь?

– Ты чего, алкота, на меня тут еще и нашвыривать будешь за здравый смысл?

– Эх, потерянное поколение. Никакого уважения к старшим.

– Блять, пошли!

– Ты – то, что жрет твой мозг… И если он сыт фастфудом, мне тебя жаль мой друг!

– Шурик, завали-ка уже!

Поэт, конечно же, не завалил и продолжил болтовню: «Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И разбитое зеркало…» – Жека не вникал в цитируемого Есенина, ибо больше его заботили грязные шмотки. Замарался. Пока поднял бренное тело, пока спустил по лестнице. Благо рифмоплет живет на пятом этаже и дверь нараспашку… Уронил того на диван рядом с какой-то пьяной жирной бабой и пошел отмываться. Маркину начало казаться, что по телу скачут блохи, или что-то из этой серии.

– Хватит на сегодня событий! Пора спать! – Маркин вставил в зубы сигарету и отправился вниз по лестнице до своей квартиры.

День. Отдел ФСБ по городу Белосветск.

Михаил Михайлович Богданов, что с самого утра сидел на своем кожаном троне и раздавал указания, решил объявить себя уставшим, отчего поддался урчащему брюху, желающему подпитки. Он безвольно встал и отправился в комнату за стеной, предназначенной именно для таких моментов. О ней знали все, но доступ имелся лишь у избранных. Михаил Михайлович клацнул чайник и, напевая что-то из ранней «Бутырки», открыл холодильник. Тот ломился от самых разных яств, коими его задаривали прихожане. Желудок Богданова исполнил протяжную увертюру.

– О, икорочка! – по-детски обрадовался подполковник, – А маслице есть? – он тут же заглянул в морозилку, – Конечно, же есть! Хорошо-то как! – начался бурный технологический процесс по готовке бутербродов… Тонкий слой масла на багете и жирный слой икры. Так жирно, чтоб рожа треснула. Раз бутерброд! Два бутерброд! Три бутерброд! Все на тарелочке. Далее заварка китайского чая! – Хорошо! – только Богданов собрался отведать лакомства, как в дверь кабинета постучали, – Меня нет! Идите в жопу! – заорал он через две двери.

– Разрешите, товарищ подполковник. Тут срочно подписать надо. Из области уже…, – с ходу отрапортовал лейтенант Петька, – А вы где?

– В пизде, блять! – посыпались язвительные гадости из Михаила Михайловича, он положил бутерброд на тарелку, тяжело вздохнул в тон желудочной арии и вышел из укрытия, – Чего тебе?

– Тут срочно подписать надо! Доклад! – уверенность лейтенанта немедленно ушла в отрицательную область, а лицо его примерило максимально прокисшую маску, – Из области уже звонили!

– Звонили ему!

– Не мне, товарищ подполковник, Николаю Максимовичу, – как школьник, вытянувшись в струну, звонко вещал молодой.

– А знаешь почему тебе никто не звонит?

– Почему?

– Потому что ты мал и глуп еще… Давай! Чего там?

– Донесение.

Богданов недовольно подписал.

– Разрешите идти?

– Иди! – подполковник дождался, когда Петька выйдет, и взял курс к соблазнительным бутербродам, но не успел, ибо в кабинет ураганом ворвался Смирнов,