Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Мы помогли ему устроиться так, чтобы не приходилось наклоняться или тянуться. Я подвинулся ближе, приготовил руку. Нож не дрожал. Меня почему-то рассердило это спокойствие тела: внутри всё требовало отложить, а пальцы были готовы сделать обычное движение.

Руднёв ещё раз посмотрел на меня. Я дал время отказаться. Он сам протянул ладонь к моему предплечью и сказал, что готов.

Я сделал небольшой разрез. Кровь выступила сразу, тёмная в утреннем свете, и я поднёс руку, не начиная нового объяснения. На этот раз между моим телом и его ртом не было чашки, перевязки, разговора, ожидания. Руднёв принял кровь непосредственно, свежую, с моей руки. Я поддерживал его, слушал дыхание и старался видеть друга, а не исполнение единственной ещё не проверенной мысли.

Он пил медленно. Один раз остановился, перевёл дыхание и сам вернулся к моей руке. Я хотел спросить, всё ли хорошо, и не спросил: ничто здесь не могло быть названо хорошим заранее. Достаточно было того, что он в сознании, понимает, что делает, и продолжает по собственному решению.

Когда он отстранился, я сразу закрыл рану. Доктор выпил немного воды, поморщился и попытался пошутить, но передумал. Я помог ему лечь удобнее. Он благодарно кивнул, не открывая рта. Мы оба устали от того, как много обычных слов стало опасно произносить.

Некоторое время ничего не происходило. Я сидел рядом, держал пальцы на его запястье и слышал неровный пульс, знакомый ещё до попытки. Не мог понять, сколько проходит времени. Часы были видны, но каждый раз, когда я смотрел, приходилось вспоминать, на каком месте стояла стрелка прежде. Память, которая столько лет казалась преимуществом, теперь сохраняла слишком много похожих ожиданий.

В комнате было тепло. За дверью кто-то осторожно поставил ведро, затем шаги удалились. Я знал, что Анна рядом, и был благодарен за то, что она не входит с вопросом, на который мы ещё не можем ответить.

Руднёв открыл глаза и попросил убрать край одеяла с груди. Я убрал. Он сглотнул, посмотрел на печь, потом на меня.

— Жарко, — сказал он.

Я уже слышал это слово прежде. В других комнатах, от других людей. Оно ничего не доказывало. Могло означать реакцию, вред, очередную надежду, которую придётся исправлять в тетради. Я хотел сказать именно это, чтобы не позволить себе обрадоваться, но увидел, как он сжимает пальцами простыню.

— Снять ещё? — спросил я.

Руднёв не ответил сразу. Дыхание изменилось, стало осторожным, будто движение воздуха причиняло боль. Я подался ближе, чувствуя, как всё во мне возвращается к ночному страху, и одновременно пытаясь различить хоть что-нибудь, чего раньше не было.

Он посмотрел на мою перевязанную руку, затем на лицо. Во взгляде не было ответа. Только усилие говорить и просьба, которую я понял без слов: оставайтесь.

— Я здесь, Алексей Матвеевич. Где болит?

Он закрыл глаза. Пальцы медленно потянули простыню к себе, потом остановились. Я положил ладонь ему на плечо и почувствовал напряжение, которого не мог снять ни силой, ни знанием.

Руднёв снова открыл глаза, попытался вдохнуть ровнее и очень тихо сказал:

— Очень жарко и больно.

Конец второй книги

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Дорогие читатели!

Спасибо, что дошли до конца второго тома. За этой простой фразой для меня стоит многое: ваше время, ожидание продолжения, терпение к паузам и готовность возвращаться к истории, даже когда я сам двигался медленнее, чем рассчитывал. Спасибо тем, кто писал комментарии, спорил с героями, замечал ошибки, задавал вопросы. И тем, кто читал молча, тоже спасибо. Не всякое участие должно быть заметным, чтобы иметь значение.

Мне хочется закончить книгу честным разговором о том, как она писалась. Основная история цикла существует в моём представлении гораздо дальше этой последней сцены. Я знаю важные события, к которым должны прийти герои, понимаю, какие отношения ещё изменятся и какие вопросы останутся с Михаилом надолго. Однако знать направление истории и написать живую главу — разные вещи. Между ними оказываются диалоги, повседневная работа, чужие характеры, месяцы и годы, которые нельзя передать одной строчкой, если хочешь, чтобы читатель действительно прожил их рядом с людьми.

С новой главой обычно проще. Пока она ещё не написана, в ней много возможностей: персонаж неожиданно возражает, бытовая подробность меняет ход разговора, второстепенный человек требует больше места, чем ему отводилось. Работа движется, и мне интересно узнать, каким станет уже известное событие, когда оно наконец произойдёт на странице.

Возвращение к готовому тексту иногда даётся намного тяжелее. Сначала кажется, что осталось немного: расширить сцену, убрать торопливый переход, сделать разговор естественнее. Потом я снова оказываюсь внутри эпизода, который в собственном воображении уже пережил, и обнаруживаю, что заставить себя пережить его ещё раз труднее, чем придумать следующий. Постепенно пропадает инициатива, возникает апатия, а обещанная небольшая правка превращается в причину очередной паузы.

Поэтому часть второго тома получилась короче, чем первоначально задумывалась. В некоторых местах сохранилось больше сюжетного каркаса, чем полноценной жизни вокруг него. Были разговоры, которым хотелось дать больше времени, и люди, чьи истории я собирался раскрыть подробнее. Не всё из этого удалось довести до той формы, которую представлял в начале. Я вижу эти расхождения и не хочу объяснять каждое намеренным лаконизмом.

В какой-то момент пришлось выбирать: опять отложить книгу ради большой переделки или закончить и опубликовать её, приняв, что результат не везде равен замыслу. Отсрочка казалась привлекательной, потому что обещала идеальную редакцию. Но у этого обещания не было даты. Я уже знал, как легко слово «потом» растягивается на месяцы, и не хотел снова оставлять читателей перед той же неопределённостью.

Я выбрал довести том до конца. Это решение не избавляет текст от недостатков и не означает, что я перестал их замечать. Оно позволяет истории продолжаться, а мне — двигаться вместе с ней, вместо того чтобы бесконечно готовиться однажды написать её лучше. Некоторые сцены пришлось пересмотреть особенно внимательно, потому что именно ближе к финалу стало понятно, чего не хватало всей этой части: времени, прожитого людьми, а не только отсчитанного между событиями.

Для меня второй том постепенно стал книгой о близости. Михаил приехал в