Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Анна слушала долго, не задавая вопросов. Потом спросила, значит ли это, что прежде моя кровь не могла помочь никому. Я ответил, что не знаем. Что реакция не равна помощи. Что даже если условие угадано, мы можем не знать ещё нескольких. Ей это не понравилось, и мне было почти приятно видеть обычное раздражение вместо испуга.

— Значит, вы хотите дать ему то, от чего может стать хуже, — сказала она.

— Он хочет. Я пока не согласился.

— А вам хочется, чтобы согласилась я, и тогда легче будет?

Я не сразу нашёл ответ. Анна смотрела прямо, не пытаясь быть деликатной.

— Наверное, — признал я. — Хотя пришёл не за этим.

Она отвела взгляд к своим рукам. В кухне уже было тепло, но больную кисть она всё равно держала под краем шали.

— Я не могу решить за вас, — сказала она. — И не хочу. Если всё станет плохо, я не смогу сказать себе, что только подала совет. Я его тоже люблю, как человека из нашего дома. Мне хочется, чтобы вы нашли верный способ и знали заранее. А вы не знаете.

Мы молчали. Мне хотелось услышать хотя бы, что она не считает меня чудовищем, и я постыдился этого желания: Руднёв лежал за стеной, а я всё ещё пытался устроить собственное будущее раскаяние.

— Вы думаете, надо отказать? — спросил я.

Анна покачала головой, потом сердито вздохнула.

— Думаю, надо ещё раз выслушать его. Не сегодня после боли. Не когда вы оба не спали. И не так, чтобы он угадывал, какой ответ успокоит вас. Я попробую тоже поговорить, если он захочет. А вам я ничего обещать не стану.

Она пошла к доктору на следующий день. Я не входил, не прислушивался намеренно, хотя слышал голоса и несколько раз останавливался возле двери. Разговор продолжался долго. Когда Анна вышла, глаза у неё были красные, но она занялась обычным делом и только вечером сказала, что Руднёв объяснил ей то же самое, что мне.

— Он боится, — добавила она. — Не ведёт себя как герой, который решил всё ради науки. Ему жить хочется. И мне хочется, чтобы жил. Я не знаю, что вам с этим делать. Только теперь хотя бы знаю, что он не притворяется спокойным для нас.

Я поблагодарил. Анна кивнула и попросила достать с полки большую миску: собиралась отнести часть еды старшим детям. Внучка плохо спала, молодая мать уставала, помощь требовалась и там. Я достал миску, помог сложить всё в узел и вдруг почувствовал благодарность за необходимость делать простое, не превращая это в бегство от разговора.

На следующий вечер я открыл шкаф. Ключ долго лежал возле обычных бумаг, и я несколько раз брал его, не доходя до двери. Теперь достал тетради, положил на стол и сперва сам просмотрел первые страницы. Там было мало аккуратности, много нетерпения и несколько слов, от которых я по-прежнему не мог отвести глаз. Щеглов. Пётр. Савва. Не сведения о случаях, а люди, имена которых я когда-то произносил вслух.

Руднёв ждал в комнате. Я принёс не все записи сразу, чтобы не положить ему на колени двадцать лет нашей жизни, и сказал, что готов ещё раз разбирать. Не соглашаться, а разбирать. Доктор посмотрел на тетради, потом на меня, и я увидел, что ему тоже нужно время, прежде чем ответить.

— Хорошо. Только не будем торопиться ради того, чтобы вы скорее сказали да. Если из записей получится, что основания ещё слабее, чем думали, запишем это тоже.

Я кивнул. Он попросил поставить лампу ближе и отодвинуть чашку от края. Я сделал, сел рядом, открыл первую тетрадь. Почерк на ней был уверенным, почти молодым. За стеной Анна кому-то объясняла, где оставить тёплую воду, и я подумал, что именно этот звук буду вспоминать, если когда-нибудь стану вновь читать начало наших опытов.

Мы начали с того, чего тогда не решились сделать. Читал я медленно. Руднёв слушал, иногда останавливал, просил повторить не вывод, а наблюдение. Снаружи шёл первый снег, но в этот вечер мы оба не смотрели на окно. Перед нами наконец лежали не обещание и не отказ, а работа, которую можно было делать вместе.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 20. До первого ответа

Омск, ноябрь — декабрь 1835 года

За первый вечер мы прочли немного. Руднёв утомился раньше, чем ожидал, и сердился на себя, когда попросил остановиться. Я закрыл тетрадь, не предлагая закончить страницу, но он всё равно увидел, куда смотрю, и велел оставить закладку там, где действительно остановились. Не в удобном конце, не возле вывода — посреди описания, которое нам предстояло продолжить.

Утром я вернулся к этой строке один. В ней не было ни моего имени, ни предположения о пассажире. Только состояние Щеглова и короткая отметка о том, что мы боялись сделать хуже. Я мог восстановить тот день яснее, чем хотелось, но не мог добавить к нему знания, которого тогда не имел. Даже теперь, после всех записей, не было доказательства, что наша нерешительность отняла у него жизнь. Я понимал это и всё равно иногда начинал судить себя так, будто мог знать заранее.

Когда Руднёв проснулся, я прочёл ему строку ещё раз. Он долго молчал, затем попросил не обсуждать, кто оказался трусом. Вопрос, по его словам, не помогал ни Щеглову, ни нам. Нужно было выписать, что мы наблюдали, чего не проверили и в чём были уверены напрасно. Я приготовил чистый лист и вдруг почувствовал почти прежнюю досаду на его педантичность. Обрадовался этой досаде: рядом снова сидел врач, которому можно возражать.

Следом шёл Пётр. Я собирался читать сам, но Руднёв попросил тетрадь и устроил её на коленях. Несколько раз останавливался на одной странице. Я знал, где