Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Он остановился, выпил воды, отдохнул. Я молчал, потому что боялся, что любое моё слово станет просьбой перестать говорить.

— Но если мы не попробуем, я тоже буду это знать. Не могу решить так, чтобы потом не жалеть ни о чём. Хочу выбрать, с чем согласен жить сейчас. С возможностью, что мы ошиблись, я согласен. С тем, что отказался только ради спокойствия других, — нет.

Я спросил, не считает ли он мой страх трусостью. Руднёв посмотрел удивлённо и покачал головой.

— Нет. Я бы боялся не меньше. Вы дадите кровь не чужому больному, которого потом увезут. Останетесь рядом со мной. Я понимаю. Поэтому не могу заставить вас. Мне нужно ваше согласие, а не исполнение долга.

Я долго смотрел на его руки. Потом на снег, на стол, где лежала наша таблица, на чашку, которую он ещё держал самостоятельно. За стеной Анна складывала посуду. Всё нужное для решения уже было сказано. Я ждал ещё одной причины, которая отменит риск, и всё яснее понимал, что жду невозможного.

— Завтра, если утром вы всё ещё захотите, — сказал я наконец. — Если сможете говорить, понимать, что делаем. Не после нового приступа. Не потому, что уже приготовлено. И если скажете остановиться, остановимся.

Руднёв закрыл глаза. На секунду я испугался, что ему стало хуже, но он просто отдыхал. Потом открыл и протянул руку.

— Как и если вы скажете. Утром спрошу ещё раз.

Я пожал его ладонь. Она была сухой, тёплой, гораздо легче в моей руке, чем я помнил. Мы не благодарили друг друга. Это было бы слишком похоже на прощание, которого ни один не хотел.

В ту ночь я спал мало. Вставал, подходил к двери, слушал, возвращался. Один раз открыл шкаф и прочёл наш лист заново, как будто за несколько часов там могли появиться другие данные. Лист остался прежним. Я убрал его и на кухне встретил Анну: она тоже не спала, сидела с шалью на плечах и пыталась починить детскую вещь при слабом свете.

Я рассказал о решении. Она отложила иглу, спросила, на утро ли. Я кивнул. Анна некоторое время молчала, потом сказала, что будет дома. Не стала ни благословлять, ни возражать задним числом. Попросила позвать, если понадобится помощь, и не держать дверь запертой так, чтобы никто не мог войти.

— Вы согласны? — спросил я, сам не зная, какой ответ ищу.

— Согласна быть рядом. Со всем остальным не умею. Мне страшно, и оттого, что вы наконец решили, меньше не стало.

Я сел напротив. Она налила чай. Мы говорили о мелком: о дровах на утро, о младшей, которой лучше не заходить рано, о том, что ребёнка принесут после обеда, если будет можно. Я слушал и постепенно переставал представлять завтрашний день одним действием. До него нужно было проснуться, разжечь печь, дать воды. После него, если будет после, тоже понадобится всё это.

* * *

Утром Руднёв был слаб, но смотрел ясно. Марков пришёл ненадолго, осмотрел, повторил назначения. Я не пытался получить у него одобрение действия, которого он не мог оценить. Врач видел тяжёлое сердце, истощение после ночи и человека, которому требовался покой. Когда он ушёл, я передал доктору сказанное, и тот согласился: лучше это наше предположение не сделало.

Руднёв позвал Анну. Они говорили без меня несколько минут, потом она вышла, попросила оставить воду и чистую ткань возле кровати. На прощание поправила ему ворот рубахи, как делала сотни раз, когда он сам не замечал, что ткань подвернулась. Доктор взял её руку, задержал, затем отпустил. Анна вышла, не произнося ничего торжественного. Я видел, как ей трудно закрыть дверь обычным движением.

На столе было немного вещей. Я приготовил чистую перевязку, воду, небольшой нож, который доктор осмотрел сам. Не ставил приборы, не рисовал новую таблицу. Нас по-прежнему было двое, как в те вечера, когда мы впервые обсуждали невозможное, только теперь Алексей Матвеевич сидел на кровати и не мог сам приготовить половину того, что прежде делал без мысли.

— Вы ещё хотите? — спросил я.

Он ответил, что хочет. Потом сам спросил меня. Я сказал да, и стало труднее: до произнесённого слова сохранялось маленькое пространство, в котором всё ещё могло оказаться разговором.

Я вымыл руки, проверил ткань, снова передвинул воду. Руднёв терпел, пока я не взялся за третью ненужную проверку, затем попросил сесть.

— Вы меня утомляете больше, чем весь утренний осмотр. Давайте несколько минут просто посидим.

Я сел возле него. Оказалось, что в комнате есть обычные звуки: огонь в печи, далёкие шаги, птица за окном. Я всё утро почти не слышал их. Доктор оглядел стол, посмотрел на мою руку и поморщился с неожиданной усмешкой.

— Очень некрасивое завершение многолетнего труда. Если бы кто-то прочёл, решил бы, что нас обманули авторы дурных историй.

— В моё время такую сцену поместили бы в роман про вампиров, — ответил я. — Непременно старый дом, ночь, человек даёт другому пить кровь. Только у нас утро, и Анна Васильевна испортит всю мрачность, если попросит убрать чашки.

Руднёв тихо засмеялся.

— Про упырей? Вы рассказывали. Мне не нравится, что старый дом в вашем сравнении наш.

— Сейчас вспомнил ещё графа Монте-Кристо. Там Дантес пытался напоить аббата Фариа, когда тому стало плохо. Только я, кажется, опять путаю: давал не кровь, а лекарство из пузырька.

— Какого графа? Я не читал.

Я открыл рот и остановился. Книга в памяти была настолько старой, настолько принадлежащей общему миру, что я никогда не помещал её на календарь этой комнаты.

— И не могли. Роман ещё не написан.

Доктор посмотрел на меня, затем на стол и снова засмеялся, берегя дыхание.

— Значит, вы успели перепутать лекарство с кровью в романе, которого ещё нет. Хорошо, что мы сперва разобрали тетради, а не положились на вашу память о литературе.

Я улыбнулся. Смех был коротким, почти болезненным, но на несколько мгновений мы снова оказались рядом по прежней причине: знали друг друга и могли быть смешными без оправдания.

— Потом расскажу целиком, — сказал я. — Там побег, сокровище, месть. Длинно, вам понравится спорить.

Руднёв перестал улыбаться и кивнул.

— Тогда оставим на потом. А сейчас скажите, если передумали.

Я не передумал. Только сильнее понял, сколько