Чужой берег - Игорь Алмазов

Соврал я тут ровно наполовину и наполовину сказал правду — от этого получилось убедительно.

— А мне что делать?

— Ничего. Не ходить за ним, не заглядывать, не спрашивать. Стой, где стоишь и запомни, кто спускался и в котором часу. После скажешь мне.

— А ежели офицер?

Я поглядел на него. Мальчишка спросил то самое, обо что я сам спотыкался всю ночь.

— Тогда тем более скажешь. Только мне и никому больше. Понял?

— Понял, — сказал он.

* * *

С берега приезжали, судно осмотрели, и после полудня стали спускать шлюпки.

Поручение мне дали у трапа, перед самым сходом.

Штаб-лекарь Новицкий отвёл меня в сторону и протянул сложенный вчетверо листок.

— Адрес. Найдёте?

Я развернул. Бумажка была исписана не его рукой: буквы шли мелкие и аккуратные, адрес — по-английски, а под ним по-русски приписано, как идти от гавани.

— Найду.

— Хирург, — Новицкий говорил коротко, как всегда, когда торопился. — Поглядите у него набор инструментов: какие есть и что почём. Ежели будут иглы, приторгуйте. Нам нужны тонкие, изогнутые, штук десять, и покрепче наших.

— Слушаюсь.

— И вот ещё.

Он вынул из-за отворота письмо. Обыкновенный конверт, запечатанный сургучом, и на нём та же мелкая рука вывела адрес.

— Передадите лично. В руки.

— От кого, ваше благородие?

— От русских медиков. Оказия.

И тут я задал себе вопрос, на который не нашёл ответа.

Отчего я?

На шлюпе есть штаб-лекарь — сам Новицкий, который говорит по-латыни и которому пристало ходить к чужому хирургу по чину. Есть офицеры, владеющие английским. Есть Литке, который и так рвётся к мастерам.

А идёт подлекарь из мещан. Может, ничего в этом и нет и просто некому больше. А может, и есть.

Я убрал письмо за пазуху и не стал спрашивать больше ничего.

— Деньги, — сказал штаб-лекарь. — Казённых вам дадут на иглы и дадут в обрез. Ежели захотите сверх того, то за свои.

— Понимаю.

— И меняйте у менялы, а не у первого встречного. В порту обжулят.

* * *

Высадили нас у стенки, и там партия разошлась.

Так это и делается. Сходят вместе, при офицере, а дальше у всякого своё дело и свой час, к которому надо быть у шлюпки. Мне назначили шесть пополудни.

И я пошёл один.

Вторая половина дня, свет косой, тени длинные — и я иду по чужому городу.

Улицы у гавани были узкие, дома в три этажа стояли вплотную, сложенные из тёмного кирпича, а где не из кирпича, там дерево почернело от угольного дыма.

Вывески висели над самой головой, и я не сразу понял, отчего так низко. А после сообразил, что их вешают для идущего, а не для едущего.

И почти на всех были картинки: ножницы, сапог, якорь, три шара. Читать умеют не все, и лавку тут узнают по знаку.

Мастерские шли одна за другой. Из канатной тянуло пенькой, из парусной слышался стук деревянного молотка, а из кузницы било жаром и звоном так, что я перешёл на другую сторону.

Моряков я научился отличать за пять минут: по походке, по загару до середины лба и по рукам. Торговки стояли с корзинами, бегали мальчишки. Люди в приличном платье кого-то ждали, и я, поглядев дважды, сообразил, что они нанимаются к купцу и нанимаются дёшево, потому что народу вдвое больше, чем мест.

А ещё тут было очень много калек.

И вот на них у меня глаз останавливался сам собой, потому что за пятьдесят лет так натаскался, что уже не умею иначе.

Ампутация выше колена, культя короткая, ходит на деревяшке с ремнём через плечо — и сделано, на мой взгляд, недурно. Пустой рукав, подколотый к борту куртки, и плечо цело — значит, отняли по локоть. Мальчишка лет десяти с кривыми ногами и большой головой — таких я за один квартал насчитал троих. Рахит. Солнца мало, еда дурная, а под этим угольным дымом солнца не бывает вовсе. Двое стоят у стены, и один кашляет так, что я определил не глядя.

Война кончилась два года назад — и вот они, эти два года. Флот распустили, армию сократили — и все, кого она вернула домой калеками, оказались тут, у гавани, потому что тут подают.

В прошлой жизни я всё это видел на картинках. Сейчас видел лично.

И я знал про этот город то, чего не знал никто из идущих рядом: сюда придёт холера. Её ещё нет в Европе: она сидит у себя в Индии, а через пятнадцать лет пойдёт по свету и выкосит эти самые кварталы у воды. А тут даже нет отдельной сточной трубы, и всё, что стекает с этих улиц, стекает в ту же воду, которую берут.

* * *

Дом я нашёл в стороне от гавани.

Тут было тише, улица была шире, а в конце её виднелось длинное здание с высокими окнами, около которого стояли повозки. Госпиталь, наверное.

Нужный дом стоял третьим от угла. Крепкий, тёмного кирпича: узкая дверь, три ступени и по бокам два вычищенных фонаря — я это отметил.

У двери была медная табличка, старая и потёртая до блеска по краям — там, где её брали рукой сотни раз. Буквы стёрлись так, что читать пришлось наклонившись.

Фамилия английская, и глаз мой отчего-то прочёл её по-русски; я поймал себя на этом и усмехнулся.

А ниже стояло слово.

«Surgeon».

Оно легло у меня в голове сразу и удобно, потому что я его знал.

Хирург.

Любопытно, что в Англии, как я помнил, врач — это одно, а хирург — другое, и стоят они не рядом. Тот, кто лечит микстурами, зовётся доктором, а тот, кто берёт нож, обходится обыкновенным «мистером». Потому что здешние хирурги вышли из цирюльников и вышли не так давно.

Смешно. У них человек с ножом до сих пор не совсем доктор.

А в моём веке это слово стояло у меня в дипломе, и никто не думал, что оно ниже прочих.

Я поднялся на три ступени и постучал.

Тихо.

Стукнул ещё, погромче.

Пауза вышла долгая. Я стоял на трёх ступенях и слушал, как где-то хлопает ставня, как далеко у гавани стучат молотки и как капает под водосточной трубой.

Потом за дверью послышались шаги, и дверь открылась.

Передо мной стояла девушка.

Молодая, лет двадцати трёх, не больше. Тёмное платье, поверх — передник, рукава закатаны выше локтя, а в руках свёрнутый бинт.

Первое, что я разглядел, — руки, потому что я всегда гляжу на руки.