Чужой берег - Игорь Алмазов

А главное было даже не в пульсе. Главное было в том, как он спал.

Утром это было забытьё, из которого его нельзя было вытащить. А нынче он спал обыкновенно, как спит здоровый человек после тяжёлого дня. Повернул голову на звук, когда я задел скамью, поморщился, подтянул одеяло и снова засопел.

Из такого сна человек отзывается.

Теперь выживет. Ежели не будет отёка, выживет. Отёк придёт на вторые или третьи сутки, ежели вообще придёт, и тогда мне снова нечего будет делать, кроме как сидеть рядом.

А покуда пульс ровный, зрачки равные и человек спит по-человечески.

Никакого торжества я не почувствовал. Отпустило то, что держало меня в кулаке всё это время, и навалилась усталость, от которой ноги сделались чужими.

Скородумов дремал на рундуке. Будить я его не стал.

Да и мне самому не помешало бы уже поспать.

Койка приняла меня как чужого.

Сапоги я стянул, а больше ничего снимать не стал, потому что рубаха на мне была сырая, сухой всё равно не было и я знал, что через час меня поднимут.

Лёг на спину, закрыл глаза.

Наверху ходили. Стало быть, шли под парусами, берег был близко, и через несколько часов станем на якорь, и меня непременно поднимут.

И мне показалось, что тут же надо мной закричали:

— Вашбродь! Вашбродь, вставайте! Англия!

Прошка тряс меня за плечо, и голос у него был такой, с каким находят клад.

Я открыл глаза. Шея не поворачивалась, во рту было сухо и вязко. Свет из люка шёл уже дневной. Стало быть, я проспал больше часа.

И, что важнее, я выспался.

Не совсем, конечно, а настолько, что мог соображать и мог стоять.

— Который час?

— Дык восьмой! Вставайте, вашбродь, там такое!

Восьмой. Я лёг в начале четвёртого и, стало быть, спал четыре с лишним часа и проспал самое главное. Проспал, как убирали паруса, как бросали лот, как отдавали якорь и как выкрикивали глубину. Всё это делается с грохотом, над самой моей головой, и я не слышал ничего.

Значит, встали, покуда я спал. Спрашивать было не у кого, но и спрашивать было нечего: судно стояло, и стояло ровно, и якорный канат тянуло в клюзе с тем скрипом, которого в море не бывает.

Я натянул сапоги и полез наверх.

Наверху было светло. Пришлось зажмуриться и стоять так, привыкая к свету.

А потом поглядеть.

Первое, что я увидел, был лес. Другого слова я не подобрал. Мачты стояли до самого горизонта и так густо, что за ними не было видно воды. Реи шли одна над другой, снасти перекрещивались, и всё это уходило вправо и влево, покуда хватало глаза.

Я стал считать и бросил на четвёртом десятке.

Ближе всего рядами, носами в одну сторону, стояли большие корабли. Борта чёрные, с жёлтыми полосами, в которых — квадраты орудийных портов, по два и по три ряда. Линейные. За ними — те, что поменьше, с одним рядом портов: фрегаты. Дальше — купцы: от здоровенных, с высокой кормой, до мелких каботажников.

А между всем этим сновала мелочь: шлюпки, ялики, лихтеры с грузом. Шли они во все стороны, расходились в двух саженях у меня на глазах и ни разу не столкнулись.

За ними лежал берег: каменная стенка, склады, крыши, а правее, у входа в гавань, — круглая башня, тёмная от времени.

И над всем этим висел угольный дым, которого я в Кронштадте не видел ни разу. С берега шёл стук нескольких молотков, и через воду доносилась чужая речь.

Сентябрь тысяча восемьсот семнадцатого. Два года, как кончилась война, которая шла двадцать с лишним лет, — и вот передо мной флот, который её выиграл на воде. А в глубине гавани, за стенкой, я разглядел корабли с голыми мачтами и закрытыми портами.

И никто из стоящих рядом со мной не знает того, что знаю я: следующее столетие принадлежит вот этому.

Потом я поглядел на всё это по своей части. Столько судов в одном месте означает столько же болезней. Сюда Приходят из Вест-Индии с жёлтой лихорадкой, из Африки — с малярией, и всё это выгружается на одну каменную стенку.

Врачу тут работы на три жизни.

— Андрей Ильич! Ну как?

Литке подлетел ко мне сбоку, и глаза у него горели.

— Дух захватывает, Фёдор Петрович.

— То-то же! — Он ткнул рукой. — Вон, глядите, за стенкой. Видите краны? Это доки. Тут, Андрей Ильич, весь мир свои суда чинит.

— И мы?

— И мы, — мичман засмеялся. — У нас после шторма фальшборт унесло и шлюпку смяло, а тут это починят за три дня и не почешутся.

Говорил он быстро, глотая слова, и видно было, что про эти доки он читал и мечтал их увидеть.

— А знаете, чем они днища обшивают?

— Чем? — спросил я.

— Медью! Листами, по всей подводной части. От червя и от обрастания.

— И помогает?

— Ещё как, — ответил Литке. — Дерево червь точит за год, а под медью не берёт вовсе. И трава не садится, оттого ход быстрее на узел. Они это лет тридцать с лишним делают, а у нас — редко, потому что дорого.

Про медную обшивку я когда-то читал, и там была ещё одна тонкость, из-за которой у англичан долго ничего не выходило. Медь и железо в солёной воде друг друга не любят. Гвозди под медным листом съедало за пару лет, и обшивка отваливалась вместе с ними, покуда не додумались ставить особые.

Говорить я этого не стал. Мичману Литке нынче хотелось радоваться, и поправки были ни к чему.

Врангель стоял чуть в стороне, у самого борта, и щурился на берег.

И машинально трогал левое плечо.

Не чесал, а именно трогал: кончиками пальцев через мундир, как трогают то, о чём всё время помнят. Я это отметил.

— Барон, — сказал я. — Оставьте, не стоит его трогать.

Материю я с него взял, и на плече у него теперь подсыхала корка. Сорвёт её ногтем через мундир — и я потеряю то, с чего мог бы взять ещё, если у Пленкова не примется.

Он отдёрнул руку.

— Оно само.

— Знаю, что само, ваше благородие. Оттого и говорю.

— Барон у нас теперь ходячая аптека, — объявил Литке. — Ты, Фердинанд, гляди, тебя Андрей Ильич скоро в опись несёт.

— Уже внёс, — позволил я себе улыбку. — Первой строкой.

Врангель засмеялся.

Материю