Чужой берег - Игорь Алмазов

Неделя. Семь дней сидеть и ждать: приняло у них или нет. И ничего с этим не поделать, потому что вмешаться в это дело никак нельзя.

Зато вмешаться можно в другое.

— Ваше благородие, — сказал я. — Про берег.

— Слушаю.

— Вы на берег пойдёте?

— Непременно.

— Тогда вот вам от меня две просьбы, и обе я прошу исполнить в точности.

Врангель посерьёзнел. Он вообще к моим просьбам относился всерьёз, чем меня, признаться, подкупал.

— Первая: что бы ни случилось, левого плеча не касайтесь. Ни рукой, ни рукавом, ни снастью. В толпе идите так, чтобы вас не толкали слева.

— Это как же?

— А так: чтобы левое плечо было к стене, а не к людям. В порту толкаются.

— Понял. Вторая?

— Вторая: ежели зачешется, а зачешется непременно, вы не чешете. Вы приходите ко мне, и я вам дам примочку.

— А ежели ночью?

— Тогда будите.

Мичман поглядел на меня с интересом.

— Вы, Андрей Ильич, за это плечо боитесь больше, чем я за всю свою шкуру.

— Больше, ваше благородие. Вы за свою шкуру отвечаете один, а я — за семнадцать человек и за колонии.

Он перестал улыбаться и кивнул.

* * *

Прошку я нашёл у грот-мачты.

Стоял он там странно.

Прижался спиной к самому дереву, и пальцы у него держались за снасть так, что побелели костяшки. Глядел он на берег исподлобья, и мне это не понравилось.

— Ты чего?

Он вздрогнул.

— Дык ничего, вашбродь.

— Прохор.

Он помолчал.

— Вода, — сказал он наконец. — Она нынче гладкая, а всё равно страшно.

Ну вот. Прошка и Семён Дроздов — две мои беды, с которыми я до сих пор так и не справился. Оба до жути боятся воды. Только у Прошки страх настоящий, а у Дроздова — надуманный, из-за дурацких предсказаний.

До шторма Прошка тоже боялся воды, но не так заметно. А в шторм его дважды окатило через борт, и один раз он проехал по палубе до самого фальшборта. И теперь страх взял его с новой силой.

— Мы не на шлюпке, — сказал я. — До берега далеко, и мы на якоре.

— Всё равно.

И вот тут была та минута, в которую можно испортить человека. Засмеяться нельзя, а утешать нельзя тем более, потому что утешение подтверждает, что бояться есть чего.

— Бояться воды не стыдно, — сказал я.

Прошка посмотрел на меня.

— Дык другие ж не боятся.

— Ещё как боятся. Просто они об этом не говорят, а ты сказал, и в этом ты честнее их. Только вот что, Прохор: работать всё равно надо.

— Дык я работаю!

— Ты у мачты стоишь. — Я показал большим пальцем через плечо. — Ступай-ка к коку, возьми ведро и принеси мне воды в лазарет. Тёплой. Мне Дроздова обмывать, а холодной нельзя.

Он отлепился от мачты и пошёл.

Шёл по середине палубы, обходя открытый борт по широкой дуге, и я это отметил и не сказал ничего.

Пусть ходит серединой. Главное, чтобы дело делал.

А стоять у мачты и глядеть на воду ему нельзя, потому что от этого страх только крепнет. Страх лечится делом, и другого средства от него в этом веке не изобрели, да и в моём тоже.

* * *

На бухте каната у грот-мачты, на самом солнце, лежал кот.

Я его сперва не приметил, потому что он свернулся и был одного цвета с просмоленной пенькой.

Дымок пережил шторм. Где он был все эти сутки, я думаю, не знал никто. Кошки в такое время уходят в известное им одним место и сидят там, покуда всё не кончится.

Я подошёл, и он приоткрыл один жёлтый глаз. Не встал и не убежал. Оглядел меня, зевнул во всю пасть, потянулся всеми лапами разом и свернулся обратно.

Я сел рядом и положил ладонь ему на спину. Шерсть была горячая от солнца.

И вот тут я в первый раз за день посидел без всякого дела.

За минувшие сутки я вытащил человека из трюма, отогревал его четыре часа, ходил к капитану, брал материю с барона, привил двоих и нашёл в трюме то, с чем теперь не знаю, что делать.

А кот пережил всё то же самое и лежал на солнце. Он пережил мышьяк, от которого Прошка прятал его в моём сундуке, пережил шторм и нынче глядел на Англию спокойнее всех на судне, потому что ему было всё равно, Англия там или Кронштадт, покуда есть тёплое место и кормят.

Я сидел и гладил его, и он мурчал, и мне становилось легче.

— Вашбродь, — сказал сзади Прошка.

Он стоял с ведром в одной руке и с чем-то в другой.

— Я ему рыбы принёс. От кока выпросил.

— Клади.

Прошка положил кусок рыбы на бухту, у самого носа кота.

Кот открыл глаза, поглядел на рыбу, потом на Прошку. Поднялся не спеша, потянулся и стал есть.

Не поблагодарил никак. Ни муркнул, ни потёрся.

А Прошка стоял и смотрел на это с обыкновенным человеческим удовольствием.

* * *

Часам к десяти корабль подобрался, и я это заметил, оглядев палубу.

Рубахи у людей были чистые. Не у всех, но у многих, и это значило, что они лазили в свои сундучки и доставали то, что берегли. Кто-то подстригся, кто-то подровнял бороду. Палубу выдраили, хотя после шторма её драили уже дважды, а то, что нельзя было починить за час, увязали так, чтобы не бросалось в глаза.

Вахта стояла по местам и стояла ровно. Капитан был на юте.

Корабль вёл себя как человек, который собирается войти в комнату, где сидят незнакомые люди: одергивает мундир, приглаживал волосы, проверял ворот и делал это не для тех, кто внутри, а для себя, чтобы не чувствовать себя хуже них.

Мы пришли к первым морякам мира и знали это.

Я постоял у борта и стал считать свои дела на Портсмут.

Первое: инструмент. В казённом наборе есть пила, ланцеты, крючки и зонды, и всё это годно отнимать ноги и пускать кровь, а того, чем работают тонко, там нет. Английская сталь — лучшая в мире, это я знал и в прошлой жизни.

Второе: хинная кора, которой мне отпустили половину списка, полотно и корпия, которых мы за одну штормовую ночь извели больше, чем за весь август.

Третье, и самое важное: оспенная материя. Потому