Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев

Я застегнул рубашку, коротко поклонился и вышел.

Ночью я лежал на своей кровати в комнате сто двенадцать, слушал, как сопит Тео Ланг, и заставлял ускоренно регенерировать плечо, тратя на это всё, что успело накопить ядро за вечер. И как же я завидовал практикам с хорошим ядром! Они за это время уже бы восстановили почти четверть запаса, а у меня была лишь капля. Чёрное солнце отдавало силу неохотно, как скупой ростовщик, но всё же отдавало, и это меня радовало больше всего. К полуночи края раны под повязкой перестали тянуть, и я наконец-то заснул.

* * *

В восемь утра медотсек был пуст, гулок и прохладен, как храм перед первой молитвой. Кайра уже стояла у аптечного шкафа. Шкаф был высокий, в полстены, с матовыми стёклами и замком, который она открыла ключом с пояса. За стёклами рядами, как солдаты на смотре, стояли флаконы, ампулы, коробки, пузырьки тёмного стекла и белого, с крышками синими, красными, жёлтыми. На каждом — этикетка. На каждой этикетке — слово, которое не помещалось в одну строку.

На столе рядом лежали регистр, планшет и, под планшетом, корешком к стене, серая тетрадь без надписей.

— Начнём с простого, — сказала Кайра и сняла с полки флакон с синей крышкой. Поставила передо мной этикеткой ко мне. — Что это?

Я прочитал. Прочитал ещё раз. Слово было длинное, из одиннадцати слогов, и походило не столько на название лекарства, сколько на имя заклинателя из северных кочевников, которых я когда-то лечил от чесотки. Обрывки памяти прежнего Алекса подсказывали, что в приютской аптечке такого не водилось. В приютской аптечке водились йод, бинт и угроза отправить к врачу, если будешь ныть.

— Не знаю.

— От чего?

Я взял флакон, повертел. Запаянный, без запаха. Жидкость прозрачная, чуть маслянистая, на свет давала едва заметный перламутр.

— Что-то на крови, — сказал я. — Густое. Возможно, против свёртывания.

— Наоборот. — Кайра забрала флакон и поставила обратно на полку, ровно в ряд, этикеткой наружу. Так ставят вещь, которую только что взял в руки дурак. — Дальше.

Дальше был пузырёк тёмного стекла. Потом коробка с ампулами. Потом белая баночка с порошком, на которой вместо названия стоял код из буквы и двух цифр. Кайра спрашивала коротко: название, от чего, дозировка на семьдесят килограммов, с чем нельзя мешать, что делать, если пациент одарённый ниже D. Я отвечал коротко: не знаю, не знаю, не знаю.

Дважды угадал. Один раз по запаху — пузырёк был не запаян, и из-под пробки тянуло горьким корнем, родственником того, из которого в Горных лесах варили сонное питьё для раненых. Второй раз по цвету и осадку, потому что так выглядит любая вытяжка из коры в любом мире, где есть деревья и больные.

На седьмом вопросе мне стало смешно.

Божественный Доктор. Третий мастер Храма Вечного Неба. Человек, который по трём глоткам вина определял, каким ядом его собирались отравить и в каком уезде этот яд собирали. Стоит перед шкафом и не может прочитать этикетку. В моём мире лекарства жили в вощёной бумаге, в сушёных пучках под потолком, в пилюлях, которые алхимики катали вручную и подписывали своими печатями. Я знал их по запаху, по вкусу, по тому, как они крошатся между пальцами. А здесь лекарства жили в стекле, под пломбой, и говорили на языке, которого я не учил. Ни одной знакомой травы, только зубодробительные формулы, которых я, естественно, не знал.

— С чем нельзя мешать вот это? — Кайра подняла ампулу с красной полосой.

— С чем-нибудь сердечным? — предположил я наугад.

Она посмотрела на ампулу, потом на меня.

— Если бы ты вколол это вместе с вот этим, — кивок на баночку с кодом, — пациент спокойно поговорил бы с тобой минут сорок. А потом лёг бы спать и не проснулся. — Ампула вернулась на место. — Десять вопросов, Доу. По тому, что ты ответил, я насчитала трёх покойников. Одного очень быстрого покойника.

— Два препарата я всё же угадал, — сказал я.

— Угадал, — согласилась она без улыбки. — Только в нашей профессии угадывать нельзя. Ты должен знать и, самое главное, понимать, как, что и почему ты даёшь человеку.

Великое Небо, почти слово в слово то, что говорил старый пьяница Гэ.

Она закрыла шкаф. Ключ щёлкнул в замке, и мне показалось, что этот щелчок был адресован лично мне. Кайра обернулась к столу, взяла регистр, но не открыла. Подержала в руках, словно взвешивала.

Я ждал приговора. Снимут с ассистентов, отправят обратно на хозработы, а часы практики в регистр так и не лягут. Плохо. Не смертельно, но плохо: охотник-медик был дверью, а я только что сам подпёр её шкафом.

Кайра положила регистр. И задала совсем другой вопрос.

— Вчера утром ты рассказывал мне, как держать бедренную кулаком, — сказала она. — И что тех, кто умрёт в любом случае, надо обезболить и не тратить на них ни минуты.

— Рассказывал.

— Чем?

Я поднял взгляд.

— Чем ты их обезболишь, Доу? Двенадцать раненых, у троих нет шансов. Вот шкаф. — Она кивнула на матовые стёкла, не оборачиваясь. — Что берёшь?

Вот тут я и понял, куда она ведёт. И понял, что сказать мне нечего. Ни одной склянки из этого шкафа я назвать не мог, а в голову лезли совсем другие ответы: правильные, проверенные, сотни раз опробованные на живых людях — и ни одного раза в этом мире.

— Иглу за ухо, — сказал я. — И вторую в мякоть между большим и указательным. Если игл нет, давить пальцами те же точки: дольше, но работает. Если есть время и костёр — отвар сонной лозы, полчашки, не больше, иначе уснёт насовсем. А это мы оставим для тех, кто сам попросит.

— А из шкафа что возьмёшь?

— Ничего. Я не пользуюсь теми методами, что мне не известны, пока не удостоверюсь в том, что они работают.

Кайра кивнула, будто ровно этого и ждала.

— Обморожение, — сказала она. — Двое суток во льду. Пальцы белые, без чувствительности.

— Не растирать. Никогда не растирать, особенно снегом, особенно спиртом. Греть медленно, собственным