Диггер - Александр Науменко
На третьей станции Жила объявил привал. Здесь оказалось совсем пусто, ни души, погашенное освещение, тишина. Мы расположились на платформе, наконец-то на ровной, гладкой поверхности, не на шпалах и не на бетонном полу коллектора.
Даша уснула. Мгновенно, как выключили. Свернулась калачиком на коленях у матери, сунув большой палец в рот, и отключилась. Жёлтые сапожки с божьими коровками торчали из-под её подогнутых ног.
Мать подростка сняла обувь. Левая стопа распухла, щиколотка вдвое толще нормальной, кожа багрово-синяя.
— Растяжение, — определил военный, присев рядом. — Или надрыв связок. Нужен холод и фиксация. Холода тут хватает, фиксации нет.
Он снял с себя поясной ремень, аккуратно, но плотно перетянул щиколотку. Женщина зашипела от боли, но не отдёрнула ногу.
— Спасибо, — выдохнула она.
Военный кивнул. Сел рядом, привалившись к колонне. Впервые за весь путь его лицо выглядело по-настоящему усталым. Запавшие глаза, серые тени под скулами.
— Как тебя зовут? — спросил я его.
— Дима, — ответил он.
— Антон. Спасибо, что помогаешь.
Он пожал плечом.
— Служба.
Я усмехнулся. Служба. Он уже не на службе. Он такой же беглец, как все мы. Но привычка помогать, видимо, не снимается вместе с формой.
— А ты, — спросил Дима, помедлив, — зачем полез в тоннели? До войны, я имею в виду. Зачем люди лезут под землю, когда наверху нормально?
Вопрос застал меня врасплох. Я задумался. Действительно, зачем? Раньше я отвечал стандартно. Адреналин, приключение, любопытство. Но сейчас, сидя на платформе мёртвой станции после многочасового марша через коллекторы, эти слова казались пустыми оболочками, из которых выветрилось содержимое.
— Не знаю, — ответил я. — Наверное, хотел увидеть то, что спрятано. Город сверху все видели. А снизу нет. Другой мир, другие правила. Там, наверху, ты один из миллионов. А тут ты один. Или вдвоём, втроём. И всё зависит от тебя. Каждый шаг, каждое решение.
Дима кивнул. Медленно, как будто примерял мои слова к чему-то своему.
— В армии так же, — сказал он. — На посту ночью. Ты один. Тишина, темнота. Всё зависит от тебя. Если заснёшь, если прозеваешь, если струсишь. Ответственность.
— Да, — согласился я. — Что-то вроде.
— Только там тебе за это платят, — добавил он без улыбки. — А вы за свои деньги лезете.
— Верно. Идиоты мы, если подумать.
— Идиоты, которые знают дорогу. Сейчас это дорогого стоит.
Он отвернулся и замолчал, и я понял, что для него этот разговор был длинным. Может, самым длинным за весь день.
Привал длился полчаса. Жила разрешил дольше обычного, так как люди дошли до предела. Тощий в очках лежал на спине, раскинув руки, и его грудь поднималась и опускалась с пугающей неровностью. Коренастый брат сидел рядом, положив руку ему на плечо. Бессмысленный жест заботы, который не лечил, но поддерживал.
Анатолий стянул тапки. Подошвы стёрты до дыр. Обе ступни покрыты ссадинами, кровоподтёками, мозолями. Лена сняла свой носок, разорвала пополам и обмотала его ноги. Он поцеловал её в лоб, быстро, молча.
Ксения сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу. Не специально, просто так получилось. Усталость стёрла все границы, все условности. Она повернула голову, и её волосы, грязные, слипшиеся, коснулись моей щеки.
— Антон.
— М?
— Когда выберемся… если выберемся… ты будешь искать свою девушку?
Вопрос, заданный без интонации. Ровный, как стена коллектора. Но за этой ровностью пряталось что-то, чему я боялся дать название.
— Буду, — ответил я.
«Наверное, — добавил мысленно. — Если вообще она жива».
— Хорошо.
Она отвернулась. Её плечо отодвинулось от моего. Сантиметр, два, три. Маленькая пропасть.
Я хотел сказать что-то. Но не знал, что. Что-нибудь. Но промолчал, потому что любое слово сейчас стало бы ложью или предательством, а я не хотел ни того, ни другого.
Таня подсела ко мне, пока Егор ходил по нужде. Она редко разговаривала со мной напрямую. Обычно через Егора, и её внезапное присутствие рядом удивило.
— Антон, — начала она, и голос звучал непривычно серьёзно, без обычной лёгкости. — Можно тебя спросить?
— Спрашивай.
— Ты ведь не просто так рядом с ней ходишь.
Не вопрос. Утверждение. Я посмотрел на Таню. Её глаза смотрели без осуждения, но с той прямотой, которая свойственна людям, слишком уставшим для дипломатии.
— Я помогаю, — ответил я.
— Помогаешь, — повторила она. — Ладно. Просто… будь осторожен. С собой. Не потому что она плохая. Она нормальная. Но ты сейчас в состоянии, когда всё чувствуется в десять раз острее. Страх, близость, тепло. Это не настоящее. Это адреналин и стресс.
— Спасибо за заботу, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не звучал резко.
— Не злись. Я не осуждаю. Я просто… Егор бы тебе этого не сказал. Он думает, ты взрослый и сам разберёшься. Может, так и есть.
Она встала и ушла обратно к Егору. Я сидел и переваривал её слова. Адреналин и стресс. Может, она права. Может, всё, что я чувствую к Ксении, это химическая реакция организма, цепляющегося за живое тепло посреди холода и страха. Может, через неделю, через месяц, если мы выживем, я посмотрю на неё и не пойму, что нашёл. Может быть.
Но может быть, и нет. И в этом «может быть, нет» скрывалось всё, с чем я не знал, что делать.
На привале Жила подозвал Егора и Крота. Они отошли на несколько шагов и разговаривали вполголоса, но акустика тоннеля играла против секретности, и я разобрал почти всё.
— Люди на пределе, — говорил Жила. — Тощий долго не протянет, у него лёгкие забиты. Женщина с ногой идёт на одном упрямстве, нога распухла вдвое, ещё час, и она ляжет. Мужик в тапках оставляет кровь на каждом шагу, инфекция — это вопрос времени. Девочка держится, но она ребёнок, может