Диггер - Александр Науменко

Таня подошла к Егору, уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял её, положив подбородок ей на макушку. Стояли так, не шевелясь.

Крот сел на нижнюю скобу лестницы и достал из кармана мятую сигарету. Повертел в пальцах, сунул обратно. Курить в закрытом пространстве нельзя, он знал, но жест выдал привычку, которая жила в мышцах сама по себе.

Жила стоял под шахтой, задрав голову, изучая крышку люка. Его фонарь высветил края. Чугун, ржавчина, бетонная окантовка. Тонкая полоска серого света пробивалась по краю крышки. Дневной? Нет, слишком поздно. Значит, зарево. Пожары наверху? Или что-то ещё?

— Ноль-три, — повторил Жила, словно проговаривая вслух свои расчёты. — Если наверху столько же, то за полчаса наберём микрозивертов пятнадцать, двадцать. Не смертельно. Не критично. Но лучше ограничиться.

— А если наверху больше? — спросил Егор.

— Тогда вернёмся. Закроемся, переждём. Ещё сутки, и фон упадёт процентов на сорок. Правило «семь-десять». Каждое семикратное увеличение времени снижает уровень радиации в десять раз.

Егор кивнул.

— Кто пойдёт первым?

— Я, — ответил Жила. — Один. Осмотрюсь, замерю фон, вернусь. Потом решим.

Он убрал дозиметр в нагрудный карман, застегнул на молнию. Подошёл к лестнице, положил руки на скобы. Обернулся.

— Если не вернусь через десять минут…

— Вернёшься, — перебил Крот.

Жила усмехнулся. Кажется, впервые за всё время.

И полез вверх.

Мы остались внизу, глядя, как его подошвы поднимаются по скобам, одна за другой, удаляясь вверх, к тонкой полоске серого света, к чугунной крышке, к миру, которого мы боялись.

Я стоял и слушал. Лязг скоб. Удары его подошв по металлу. Эхо в шахте. Потом, наверху, скрежет чугуна по бетону. Жила сдвигал крышку. Скрежет длился несколько секунд, потом стих.

Тишина.

Потом звук, которого я не ожидал. Ветер. Обычный ветер, ворвавшийся в шахту сверху, холодный, с привкусом гари и чего-то незнакомого, металлического, горького. Ветер принёс запахи поверхности, и они ударили по ноздрям с физической силой. Горелый пластик, бетонная пыль, сырая земля, дым. И что-то ещё, тоньше, острее, что-то, чему я не мог подобрать название, но от чего по всему телу прошла волна холода.

Мы ждали. Ксения стояла рядом, закрыв глаза, подставив лицо ветру из шахты. Ветер шевелил её волосы, пшеничные пряди, грязные и спутанные, и на её лице проступило выражение, которое я видел у людей, выходящих из больницы после долгой болезни, смесь облегчения и ужаса перед тем, что ждёт снаружи.

Я тоже закрыл глаза. Ветер пах концом света. Ветер пах началом чего-то нового. Ветер пах неизвестностью, которая лежала за чугунной крышкой, над нашими головами, вокруг нас, впереди.

Минута. Две. Три. Наверху послышались шаги. Потом лицо Жилы показалось в проёме шахты, освещённое снизу нашими фонарями. Его глаза казались чёрными, зрачки расширились до предела.

— Ноль-четыре, — произнёс он. — Терпимо. Можно подниматься.

Он помолчал.

— Там… — начал и замолчал.

Провёл ладонью по лицу. Жест, которого я не видел у него раньше.

— Поднимайтесь. Сами увидите.

Мы стояли внизу, тринадцать человек, и смотрели вверх, на серый прямоугольник неба, открывшийся в проёме шахты. Небо, которого мы не видели много часов. Небо, которое перестало быть прежним.

Первым к лестнице шагнул Егор. За ним потянулись остальные.

Я подошёл последним. Положил руки на скобы, холодный металл обжёг ладони. Посмотрел вверх. Серое небо. Ветер. Запах.

Ксения стояла рядом, ожидая своей очереди.

— Вместе? — спросила она.

Я посмотрел на неё. На её лицо, грязное, уставшее, с засохшими дорожками от слёз, которых я не заметил раньше. На голубые глаза, покрасневшие от усталости и пыли. На мою куртку на её плечах.

— Вместе, — ответил я.

И мы начали подниматься.

Глава шестая

Серое небо.

Скобы кончились. Я вытолкнул себя из шахты, упираясь ладонями в края люка, и оказался на поверхности.

Первое, что ударило, это свет. Не солнечный, не электрический. Какой-то промежуточный, тусклый, разлитый по всему небу ровным серо-рыжим свечением, словно кто-то накрыл город матовым стеклом, за которым горела тысячесвечовая лампа. Я даже не сразу понял, откуда этот свет. Потом догадался, что пожары. Далёкие, но обширные, подсвечивающие низкую облачность снизу, превращающие ночное небо в багровый потолок.

Часы показывали довольно позднее время. Значит, с момента удара прошло около семнадцати часов. Семнадцать часов назад здесь стоял октябрьский рассвет. Сейчас стоял октябрьская ночь, но темноты не существовало. Небо тлело.

Я стоял и дышал. Просто дышал. Воздух наверху был другим. После подземелья, после коллекторов с их застоявшейся сыростью, после тоннелей с их бетонной пылью и запахом ржавчины, этот воздух казался одновременно чище и грязнее. Чище, потому что в нём было пространство, объём, движение. Грязнее, потому что к обычным городским запахам примешивалось нечто новое, горькое, тревожное, как привкус расплавленного металла на языке.

Грудная клетка расширилась, будто до этого момента её сжимали стены тоннелей, а теперь отпустили. Я сделал ещё один глубокий вдох, и лёгкие отозвались покалыванием, мелким, неприятным. Воздух был не просто грязным. Он нёс в себе частицы, невидимые, неощутимые, но смертельно опасные, если верить всему, что я когда-либо читал о ядерных взрывах.

— Боже мой, — прошептала Таня.

Егор ничего не сказал. Просто обнял её и стоял, глядя поверх её головы на горизонт, залитый нездоровым багровым светом.

Ксения выбралась следом, и я подал ей руку, помогая встать. Она выпрямилась, повернула голову и замерла.

Крот поднялся последним, вытянув за собой рюкзак. Встал, выпрямился во весь рост. Его массивная фигура на фоне тлеющего неба выглядела как памятник. Он повернул голову налево, направо, медленно, словно сканируя местность, и произнёс всего одно слово, тихо, себе под нос:

— Кранты.

Не вопрос, не восклицание. Констатация. Сухая, окончательная.

Мы стояли на обочине дороги, рядом с невысоким кирпичным зданием, то ли трансформаторная будка, то ли техническое строение. Улица. Асфальт. Бордюрный камень. Обычная московская улица с обычными московскими пятиэтажками по обе стороны, с деревьями вдоль тротуара, с припаркованными автомобилями. Но всё это теперь стало другим.

Стёкла. Ни одного целого окна, ни в одном доме, насколько хватало